Джордж Мартин 
Хроники тысячи миров (сборник)

«Хроники тысячи миров : [сборник; пер. с англ. ] / Джордж Р. Р. Мартин»: АСТ; Москва; 2014
ISBN 978-5-17-080897-7
Аннотация

Федеральная империя – объединение планет, населенных землянами-переселенцами – давно перестала существовать, ее погубила война с инопланетными расами.
Теперь связи между колонизированными планетами ослаблены. Космическое человечество пережило Смутное Время и восстановило свою цивилизацию, – однако на каждой из планет бывшей Империи пошло по своему собственному, уникальному пути…
«Песчаные короли», «Песнь о Лии», «Летящие сквозь ночь» – какой любитель фантастики не знает этих произведений?

Джордж Мартин
Хроники тысячи миров (сборник)

* * *

Герой

Город умер, и пламя пожаров окрасило в алые тона серо-зеленое небо над ним.
Он умирал долго. Сопротивление продолжалось почти неделю, и время от времени на улицах шли жестокие сражения. Но, в конце концов, захватчики разбили защитников, так же, как одержали верх над многими другими в прошлом. Они воевали и побеждали под лазурными небесами, и под испещренными золотистыми вспышками, и под чернильно-черными.
Первыми нанесли удар парни из Метеослужбы, в то время как главные силы находились в сотнях миль к востоку. Буря и грозы сменяли друг друга, день и ночь метались по улицам города, мешали защитникам строить оборонные сооружения, воздействовали на боевой дух горожан.
Подойдя к городу, захватчики спустили на него ревунов. Несмолкаемый пронзительный вой заполнил улицы и деморализованное население попряталось в своих домах. А потом в дело вступили основные силы и сбросили бомбы, начиненные вирусом чумы, что принес западный ветер.
Но даже и тогда жители пытались оказать захватчикам сопротивление. Прячась за своими защитными укреплениями, которые кольцом охватили город, оставшиеся в живых горожане обстреляли врага из ядерного оружия, и им даже удалось уничтожить целый полк, чьи защитные экраны не выдержали перегрузки во время неожиданной атаки. Впрочем, это был всего лишь жалкий жест отчаяния. Зажигательные снаряды дождем посыпались на город, и огромные тучи кислотного газа нависли над долиной.
Прячась в этих тучах, в наступление пошла армия Земного экспедиционного корпуса и смяла последние защитные рубежи местных жителей.

Каген хмуро разглядывал помятый пластоидный шлем, валявшийся у его ног, и проклинал свое везение. Простая зачистка, подумал он. Обычная, рутинная операция – а его обстрелял тщательно замаскированный автоматический ядерный перехватчик. Проклятье!
Он чудом не пострадал, но ударная волна повредила его набедренные ракеты и сбила в богом забытое ущелье, расположенное к востоку от города. Легкий боевой шлем из пластоида принял на себя основной удар.
Каген присел на корточки и взял в руки помятый шлем. Коммуникатор, работавший на длинных волнах, и все сенсорное оборудование вышло из строя. Оставшись без ракет, он стал глухим, немым и полуслепым – в общем, настоящий инвалид. Каген снова выругался.
Неожиданно его внимание привлекло мимолетное движение на вершине неглубокого ущелья, а в следующее мгновение он увидел пятерых дикарей, вооруженных автоматами со спусковыми крючками, требующими лишь легкого нажатия пальцем. Растянувшись в линию и контролируя Кагена справа и слева, они держали его под прицелом. Один из них начал говорить.
Он не закончил свою речь. Еще секунду назад акустический пистолет Кагена лежал у его ног, но уже в следующее мгновение, словно по мановению волшебной палочки, оказался в руке.
Пять человек склонны поддаться сомнениям, один – нет. Пальцы дикарей не успели нажать на спусковые крючки, Каген не колебался, Каген не терял времени попусту, Каген не думал.
Каген убивал.
Его пистолет издал громкий, пронзительный вопль, и командир вражеского отряда вздрогнул, когда невидимый луч концентрированного звука, передаваемого на высоких частотах, вонзился в его тело. А в следующее мгновение его плоть начала превращаться в жидкость. К этому моменту оружие Кагена успело поразить еще двоих неприятелей.
Автомат одного из двух оставшихся в живых дикарей, наконец, начал стрелять, и на Кагена обрушился дождь из пуль. Он резко отскочил вправо и сердито фыркнул, почувствовав, как пули ударяют в боевой скафандр. Затем он навел свой пистолет на следующую цель, но случайный выстрел выбил его из руки Кагена.
Каген, не колеблясь и не теряя ни минуты, легко запрыгнул на вершину ущелья и оказался рядом с одним из солдат.
Тот на секунду замер на месте, но потом сумел справиться с собой и поднял автомат. Этой короткой секунды Кагену хватило, чтобы, воспользовавшись инерцией, вдавить правой рукой приклад автомата в лицо врага, а левой, наделенной силой в полторы тысячи фунтов, нанести удар под грудину.
Затем, схватив труп дикаря, он швырнул его в последнего оставшегося в живых неприятеля, который прекратил стрелять в тот момент, когда между ним и Кагеном оказалось тело его товарища. Он быстро отступил назад, снова поднял автомат и открыл огонь.
И тогда Каген его настиг. Он почувствовал мимолетную вспышку боли, когда пуля ударила ему в висок, оставив там большой синяк. Не обращая на это внимания, он нанес врагу удар ребром ладони по горлу. Тот упал и остался лежать на земле.
Каген быстро развернулся в поисках следующего врага.
Он был один.
Тогда он наклонился и, морщась от отвращения, вытер кровь с руки о форму одного из дикарей. Далековато придется топать до лагеря, подумал он и рассеянно бросил испачканную кровью тряпку на землю.
Да, сегодня явно не его день.
Он мрачно фыркнул, затем снова спустился в ущелье, чтобы забрать свой пистолет и шлем.
На горизонте горел город.

Веселый голос Рагелли довольно громко звучал из коротковолнового коммуникатора, который Каген зажал в кулаке.
– Так это ты, Каген, – смеясь, проговорил он. – Ты вовремя подал сигнал. Мои сенсоры начали улавливать постороннее присутствие, еще немного, и я расстрелял бы тебя из акустика.
– Мой шлем вышел из строя, а с ним и сенсоры, – ответил Каген. – Довольно трудно оценить расстояние. Длинноволновый коммуникатор тоже не работает.
– Начальство интересовалось, что с тобой случилось, – перебил его Рагелли. – Они даже слегка струхнули. Но я знал, что ты рано или поздно объявишься.
– Естественно, – сказал Каген. – Один из их земляных червей повредил мои ракеты, так что на дорогу назад ушло некоторое время. Но я уже совсем рядом.
Он выбрался из кратера, где прятался, так, чтобы его смог разглядеть часовой, стоявший вдалеке. Он двигался очень медленно и осторожно.
Рагелли, чья фигура четко выделялась на фоне заграждения, так же медленно поднял серебристо-серую руку в приветствии. Он был полностью экипирован в дюраллоевый боевой скафандр, рядом с которым снаряжение Кагена казалось сделанным из папиросной бумаги. Да и сидел он за рычагами, управляющими батареей акустических пушек. Его окружало облако излучения защитных экранов, превращая массивную фигуру в едва различимую тень.
Каген помахал ему рукой и длинными, уверенными шагами начал сокращать расстояние между ними. Он остановился перед барьером, у подножия батареи Рагелли.
– Вид у тебя довольно потрепанный, – заявил Рагелли, разглядывая его из-за пластоидного визора, в который были вмонтированы дополнительные сенсорные устройства. – Это легкое обмундирование ни капельки не защищает. Тебя пристрелит любой паренек с детской пугалкой в руках.
Каген рассмеялся:
– Зато мне легко передвигаться. В своем обезьяньем костюмчике ты легко отразишь любое нападение Штурмового отряда, но хотел бы я на тебя посмотреть, если бы пришлось пойти в наступление, приятель. А оборона не выигрывает войн.
– Твоя победа, – заявил Рагелли. – Знаешь, мне до смерти надоело стоять на часах, тоска зеленая.
Он нажал на кнопку на панели управления, часть барьера отключилась, и Каген быстро прошел внутрь. В следующее мгновение барьер снова был на месте.
Каген направился к баракам своего отделения. Дверь автоматически скользнула в сторону, когда он подошел, и он с облегчением переступил порог. Как хорошо снова вернуться домой и почувствовать нормальный вес. От гравитационных дыр через некоторое время у него начинала кружиться голова. В бараках искусственным образом поддерживалась нормальная гравитация Веллингтона, в два раза превосходившая земную. Стоило дорого, но военное начальство твердило, что удобства солдат превыше всего.
Каген снял обмундирование в помещении для дежурных экипажей и бросил в контейнер для обработки. Затем направился в свою крошечную каюту, где растянулся на койке.
Потянувшись к простому металлическому столику, стоявшему возле кровати, Каген резким движением выдвинул ящик и достал из него толстенькую зеленоватую капсулу. Он быстро ее проглотил и, дожидаясь, когда она начнет действовать, откинулся на кровати, стараясь расслабиться.
Каген знал, что правила запрещают синтестимы между приемами пищи, но никто особенно не следил за их соблюдением. Как и большинство солдат десантных войск, он практически постоянно глотал их, чтобы сохранять скорость реакций и выносливость.
Несколько минут спустя, когда он сладко спал, ожил коммуникатор, установленный на стене над его койкой.
– Каген.
Каген сразу проснулся и резко сел.
– Слушаю, – ответил он.
– Немедленно явитесь к майору Грейди.
Каген широко ухмыльнулся. Начальство быстро отреагировало на его просьбу, подумал он. Причем его вызывает офицер высшего состава. Он быстро оделся в свободный рабочий комбинезон и зашагал по коридорам базы.
Комнаты офицеров командного состава находились в самом центре аванпоста – ярко освещенное трехэтажное здание, окутанное сверху защитным полем и окруженное часовыми в боевом снаряжении. Один из них узнал Кагена, и его тут же пропустили внутрь.
Сразу за дверью он остановился, чтобы сканеры смогли проверить его на наличие оружия. Десантникам, разумеется, не разрешалось являться с оружием к высшим офицерам. Если бы у него имелся акустический пистолет, во всем здании тут же сработала бы сигнализация, а фиксирующие лучи из проекторов, скрытых в стенах и на потолке, мгновенно захватили бы его в надежные тиски.
Каген благополучно прошел проверку и зашагал дальше по длинному коридору в сторону кабинета майора Грейди. Он проделал примерно треть пути, когда его запястье жестко обхватила первая пара лучей. Он дернулся в тот момент, когда почувствовал невидимое прикосновение – однако они продолжали его удерживать. Лучи активировались в тот момент, когда он ступил в коридор.
Каген тихонько выругался и заставил себя побороть импульсивное желание высвободиться. Он терпеть не мог беспомощности, на которую его обрекали фиксирующие лучи, но таковы были правила, если ты хотел поговорить с кем-нибудь из высших офицеров.
Перед ним открылась дверь, и он вошел внутрь. На него тут же набросилось сразу несколько лучей, которые полностью лишили его способности двигаться. Парочка из них слегка сдвинулась, и в результате Каген замер по стойке «смирно», хотя все его мышцы отчаянно протестовали.
Майор Карл Грейди сидел и что-то писал за заваленным бумагами деревянным столом, который стоял недалеко от двери. Около его локтя высилась огромная стопка бумаг, придавленных старым лазерным пистолетом, который выполнял роль пресс-папье.
Каген узнал лазер. Он был своего рода наследством, которое передавалось из поколения в поколение в семье Грейди. Поговаривали, что какой-то его предок сражался с этим пистолетом на Земле, еще во времена Огненных войн, в самом начале двадцать первого века. Несмотря на возраст, он находился в рабочем состоянии.
Прошло несколько минут, прежде чем Грейди положил ручку и посмотрел на Кагена. Он был необычно молод для офицера высшего ранга, но из-за непослушных седых волос казался старше. Как и все офицеры командного состава, он родился на Земле, был довольно хрупким на вид и не мог похвастаться быстрыми реакциями, в особенности по сравнению с десантниками, выходцами с густо населенных Военных Миров с низкой гравитацией – Веллингтона и Роммеля.
– Доложите о своем прибытии, – отрывисто приказал Грейди, и на его лице, как и всегда, застыло скучающее выражение.
– Старший офицер Джон Каген, Штурмовой отряд, Земной экспедиционный корпус.
Грейди кивнул, он явно не слушал. Затем он открыл один из ящиков стола и достал листок бумаги.
– Каген, – начал он и принялся вертеть в руках бумагу. – Думаю, вам известно, почему вас вызвали. – Он постучал пальцем по листку. – Что это означает?
– То, что там написано, майор, – ответил Каген и попытался перенести вес на другую ногу, но лучи крепко удерживали его на месте.
Грейди заметил это и нетерпеливо махнул рукой.
– Вольно, – приказал он, и большинство лучей отключилось, предоставив Кагену возможность двигаться, хотя и в два раза медленнее, чем обычно. Он облегченно пошевелил руками и ухмыльнулся.
– Срок моего контракта истекает через две недели, майор. Я не намерен заключать новый. Поэтому я попросил отправить меня на Землю. Вот и все.
Брови Грейди на мгновение приподнялись, однако лицо по-прежнему оставалось скучающим.
– Так вот в чем дело, – проговорил он. – Вы прослужили почти двадцать лет, Каген. С чего это вдруг вы решили подать в отставку? Боюсь, я не понимаю.
– Не знаю, – пожав плечами, ответил Каген. – Я старею. Может быть, я устал от походной жизни. Мне стало скучно завоевывать одну кучу дерьма за другой. Хочется чего-то другого. Волнующего.
Грейди кивнул.
– Понятно. Но я с вами не согласен, Каген, – его голос звучал мягко и спокойно. – Мне представляется, что вы недооцениваете Экспедиционный корпус. Впереди нас ждут очень волнующие события. – Он откинулся на спинку стула и принялся играть с карандашом, который взял со стола. – Я вам кое-что скажу, Каген. Вам известно, что вот уже три десятилетия мы находимся в состоянии войны с Империей Хранган. До нынешнего момента прямые столкновения между нами случались не часто. Знаете, почему?
– Естественно, – сказал Каген.
Грейди проигнорировал его ответ.
– Я скажу вам почему, – продолжал он. – До сих пор мы и они пытались укрепить свои позиции путем захвата маленьких миров, находящихся в пограничных регионах. Те самые кучи дерьма, как вы их назвали. Однако эти кучи дерьма имеют огромное значение. Они нужны нам для баз – у них есть сырье, полезные ископаемые, промышленный потенциал и рабочая сила. Вот почему мы стараемся минимизировать урон во время наших кампаний. И вот почему мы прибегаем к психологическим методам ведения войны, используем, например, ревунов. Чтобы перед атакой напугать как можно больше дикарей и тем самым сохранить в целости рабочую силу.
– Я знаю, – перебил его Каген с присущей ему резкостью веллингтонца. – Ну и что из всего этого следует? Я пришел сюда не для того, чтобы выслушивать лекции.
Грейди оторвал глаза от карандаша.
– Нет, не для этого, – сказал он. – Не для того, чтобы выслушивать лекции. Но вот что я вам скажу, Каген. Предварительные игры закончены. Пришло время решительных действий. Осталось всего несколько ничейных миров. Уже очень скоро мы вступим в прямую конфронтацию с армией Хрангана. Примерно через год мы атакуем их бараки.
Майор выжидательно посмотрел на Кагена. Когда ответа не последовало, на его лице промелькнуло удивление, и он снова наклонился вперед.
– Вы что, не понимаете, Каген? – спросил он. – Каких еще волнующих удовольствий вы хотите? Вам больше не придется сражаться с жалкими гражданскими, напялившими на себя форму и взявшими в руки примитивные реактивные ружья и грязное ядерное оружие. Хрангане – это настоящий враг. Как и мы. Они на протяжении многих поколений создавали профессиональную армию. Они солдаты, по рождению и воспитанию. И очень хорошие солдаты. Кроме того, у них есть защитные экраны и современное оружие. Иными словами, враг, сразиться с которым настоящее испытание.
– Может быть, – с сомнением произнес Каген. – Но я имел в виду другие удовольствия. Я старею. Я заметил, что в последнее время мои реакции стали не такими, как раньше. Даже синтастим не компенсирует моей скорости.
Грейди покачал головой:
– У вас самый лучший послужной список во всем Экспедиционном корпусе, Каген. Вы дважды получили Звездный Крест и три раза Орден Мирового Конгресса. Каждая станция на Земле передавала отчет о том, как вы спасли разведывательный отряд на Торего. Почему вы вдруг усомнились в собственной эффективности? Люди вроде вас будут нам очень нужны в войне с хранганами. Оставайтесь в армии.
– Нет, – решительно ответил Каген. – В правилах говорится, что после двадцати лет службы каждый из нас имеет право на пенсию, а мои награды принесли мне хорошие премиальные. Пришла пора получить от них удовольствие. – Он широко ухмыльнулся. – Вы правы, меня на Земле наверняка знают. Думаю, с моей репутацией я сумею неплохо повеселиться.
Грейди нахмурился и принялся барабанить пальцами по столу.
– Я знаю, что гласят правила, Каген. Но в действительности никто никогда не уходит в отставку – и вам должно быть это известно. Многие солдаты предпочитают оставаться в армии. Такова их работа. Ведь именно для этого и существуют Военные Миры.
– По правде говоря, мне на это плевать, майор, – ответил Каген. – Я знаю правила и то, что имею право уйти в отставку и получить полную пенсию. И вы не можете мне помешать.
Грейди задумался над его словами.
– Хорошо, – сказал он после длинной паузы. – Давайте вести себя как разумные люди. Вы уйдете в отставку на полную пенсию и с сохранением всех премиальных. Мы поселим вас на Веллингтоне в собственном доме. Или на Роммеле, если захотите. Мы сделаем вас командиром юношеских отрядов – вы сможете сами выбирать возрастную группу. Или директором тренировочного лагеря. С вашими заслугами вы получите отличную должность.
– Нет, – твердо проговорил Каген. – Ни Веллингтон, ни Роммель. Только Земля.
– Но почему? Вы родились и выросли на Веллингтоне – если я не ошибаюсь, в одном из горных бараков. Вы же никогда не видели Земли.
– Совершенно верно, – ответил Каген. – Но я видел ее в лагерных телепередачах и в кино. Мне понравилось. В последнее время я много читал про Землю. И теперь решил собственными глазами на нее посмотреть. – Он помолчал, а потом снова ухмыльнулся. – Давайте скажем так, я хочу увидеть то, ради чего я сражался.
Грейди недовольно нахмурился.
– Я с Земли, Каген, – сказал он. – Вам она не понравится. Вы будете чувствовать себя там неуютно. Гравитация слишком низкая – и нет бараков с искусственной гравитацией, в которых можно укрыться. Употребление синтастима строго запрещено законом. Однако тем, кто родился на Военных Мирах, он необходим, так что вам придется платить запредельные деньги, чтобы его добыть. Кроме того, жители Земли не проходят тренировку на повышение скорости реакций. Они другие. Возвращайтесь на Веллингтон. Там вы будете среди своих.
– Возможно, это одна из причин, по которой я хочу отправиться на Землю, – упрямо заявил Каген. – На Веллингтоне я буду одним из сотен ветеранов. Проклятье, все десантники, которые уходят в отставку, стремятся попасть назад, в свои бараки. Но на Земле я буду знаменитостью. Я буду самым быстрым и самым сильным парнем на целой планете. Это дорогого стоит.
Грейди начал волноваться.
– А как насчет гравитации? – спросил он. – И синтастима?
– Через некоторое время я привыкну, это не проблема. А безумная скорость и выносливость мне больше будут не нужны. Думаю, я смогу отказаться от синтастима.
Грейди провел рукой по растрепанным волосам и с сомнением покачал головой. Наступило долгое, напряженное молчание. Затем он наклонился над своим столом.
Неожиданно его рука метнулась к пистолету.
Каген среагировал мгновенно, хотя его движение и замедлили те лучи, что продолжали его удерживать. Его пальцы с силой сжались на запястье старшего офицера.
В следующую секунду он замер на месте – лучи охватили его со всех сторон, а потом грубо швырнули на пол.
Грейди, чья рука замерла на полпути к оружию, откинулся на спинку стула. На его бледном лице застыло потрясение. Затем он поднял руку, и лучи немного ослабили хватку. Каген медленно поднялся на ноги.
– Вот видите, Каген, – сказал Грейди. – Эта маленькая проверка доказывает, что вы в прекрасной форме. Вы бы без проблем добрались до меня, если бы ваши движения не замедлили фиксирующие лучи. Повторяю, нам необходимы люди с вашей подготовкой и опытом. Вы нужны нам в войне с хранганами. Оставайтесь в армии.
В холодных голубых глазах Кагена полыхала ярость.
– Пусть хрангане катятся ко всем чертям, – ответил он. – Я не останусь в армии, и никакие ваши дурацкие штучки не заставят меня передумать. Я лечу на Землю. Вы не можете мне помешать.
Грейди спрятал лицо в руках и вздохнул.
– Хорошо, Каген, – сказал он наконец. – Ваша победа. Я передам вашу просьбу по инстанциям.
Потом он еще раз поднял голову, и в его темных глазах неожиданно появилось смущенное выражение.
– Вы были великим солдатом, Каген. Нам будет не хватать вас. Повторяю, вы пожалеете о своем решении. Вы уверены, что не хотите изменить его?
– Абсолютно, – рявкнул Каген.
Странное выражение так же неожиданно исчезло из глаз Грейди, и лицо снова превратилось в равнодушную маску.
– Прекрасно, – холодно проговорил он. – Можете быть свободны.
Лучи продолжали удерживать Кагена, когда он повернулся к двери, и довели его до самого выхода из здания.

– Ты готов, Каген? – спросил Рагелли, который стоял, прислонившись к дверному косяку.
Каген взял маленькую дорожную сумку и обвел последним взглядом свою комнатушку, проверяя, не забыл ли он чего-нибудь. Он не забыл. Его жилище опустело.
– Думаю, да, – ответил он и шагнул за порог.
Рагелли надел пластоидный шлем, который держал под мышкой, и поспешил вдогонку за Кагеном, который быстро зашагал по коридору.
– Кажется, все, – сказал он, догнав приятеля.
– Да, – ответил Каген. – Через неделю я буду наслаждаться жизнью на Земле, а ты – лелеять мозоли на заднице, которые получишь, сидя в своем дюраллоевом костюмчике.
Рагелли рассмеялся.
– Может быть, – сказал он. – Но я все равно считаю, что ты спятил, решив отправиться на Землю, когда мог бы командовать целым тренировочным лагерем на Веллингтоне. Принимая во внимание тот факт, что ты решил уйти на пенсию, что само по себе безумие…
Дверь бараков скользнула в сторону, и они вышли наружу, причем Рагелли продолжал рассуждать. Второй часовой встал по другую сторону от Кагена. Как и Рагелли, он был в легком боевом обмундировании.
Сам Каген надел парадную белую форму с золотой отделкой. Церемониальный лазер, дезактивированный, висел у него на боку в черной кожаной кобуре. Дополняли наряд черные кожаные сапоги и блестящий стальной шлем. Ослепительно голубые нашивки на погонах указывали на чин старшего офицера. Медали тихонько позвякивали на ходу.
Весь третий штурмовой отряд Кагена стоял по стойке «смирно» на взлетном поле, расположенном за бараком, чтобы торжественно проводить его в отставку. Рядом с трапом, ведущим на шаттл, замерли офицеры высшего командного состава, окруженные защитными экранами. Майор Грейди выступил на шаг вперед, скучающее выражение на его лице слегка скрывали силовые экраны.
В сопровождении двух часовых Каген, ухмыляясь, медленно прошел по асфальтовой дорожке. Над полем плыла тихая музыка, и Каген узнал боевой гимн Экспедиционного корпуса и Веллингтона.
У основания трапа он остановился и оглянулся. Его отряд по команде одного из высших офицеров одновременно отдал ему честь и стоял, не шевелясь, пока он не ответил на приветствие. Затем один из офицеров выступил вперед и протянул ему документы, подтверждающие отставку.
Засунув их за пояс, Каген быстро помахал рукой Рагелли и поспешил вверх по трапу, который медленно поднялся у него за спиной.
Внутри корабля его коротким кивком поприветствовал один из членов команды.
– Для вас приготовлена специальная каюта, – сказал он. – Следуйте за мной. Наше путешествие займет всего пятнадцать минут. Затем мы переведем вас на звездный корабль, который доставит вас на Землю.
Каген кивнул и последовал за членом команды в свою каюту. Она оказалась скромной, пустой комнатой, отделанной дюраллоевыми пластинами. Огромный экран занимал всю стену. Напротив него стояла койка с ускорителем.
Оказавшись в одиночестве, Каген растянулся на койке, надев свой шлем на держатель, расположенный сбоку. Фиксирующие лучи мягко прижали его к койке, чтобы не возникло никаких неприятностей при старте.
Через несколько минут откуда-то из брюха корабля послышалось глухое рычание, и Каген почувствовал, как гравитация увеличилась и прижала его к койке, когда корабль поднялся в воздух. Экран ожил, и на нем появилось изображение постепенно уменьшающейся планеты, оставшейся внизу.
Когда они вышли на орбиту, экран погас. Каген попытался сесть, но обнаружил, что не может пошевелиться. Фиксирующие лучи прочно приковали его к койке.
Он нахмурился. Когда корабль находится на орбите, нет никакой необходимости лежать на койке. Какой-то идиот забыл отключить лучи.
– Эй, – крикнул он, решив, что где-то в комнате обязательно должен быть коммуникатор. – Лучи продолжают меня удерживать. Ослабьте их, а то я не могу двинуться с места.
Никакого ответа.
Он попытался высвободиться, и давление усилилось. Проклятые штуки начали врезаться в тело. Видимо, какой-то болван не в ту сторону повернул рычаг.
Каген тихонько выругался.
– Нет, – крикнул он. – Лучи придавили меня еще сильнее. Вы делаете что-то не то.
Однако давление продолжало нарастать, и он почувствовал, как его тело начали сжимать новые лучи, которые окутали его тело, словно невидимое одеяло. Ему стало больно.
– Идиоты, – заорал он. – Кретины. Выключите лучи, придурки.
Окончательно рассвирепев и отчаянно ругаясь, он попытался высвободиться, но даже тренированные на Веллингтоне мускулы не в состоянии справиться с фиксирующими лучами. Кагена намертво прижало к койке.
Один из лучей был направлен на его нагрудный карман и с силой вдавил Звездный Крест в тело Кагена. Острый конец медали располосовал форму, и Каген увидел красное пятно, которое начало медленно расползаться по белому кителю.
Давление продолжало увеличиваться, и Каген побледнел от боли, стараясь освободиться от невидимых оков. Ничего не получалось. Его тело окутывали все новые и новые лучи, которые сжимали его с невероятной силой.
– Прекратите! – прохрипел Каген. – Ублюдки, я разорву вас на части, когда выберусь отсюда. Вы же меня убиваете, будьте вы все прокляты!
Неожиданно он услышал резкий хруст – сломалась какая-то кость, не выдержав давления – и Каген почувствовал резкую боль в правом запястье. Через минуту снова раздался хруст.
– Прекратите! – пронзительно выкрикнул он. – Вы меня убиваете. Проклятье, вы убиваете меня!
И вдруг он понял, что так оно и есть.

Грейди хмуро посмотрел на своего адъютанта, который вошел в его кабинет.
– Ну? Что случилось?
Адъютант, молодой землянин, который проходил подготовку для получения звания высшего офицера, деловито отдал ему честь.
– Мы только что получили доклад с шаттла, сэр. Все кончено. Они спрашивают, что делать с телом.
– Пусть выбросят в открытый космос, – ответил Грейди. – Какая разница? – На его лице мелькнула мимолетная улыбка, когда он покачал головой. – Плохо. Каген был отличным боевым офицером, но, видимо, его психологическая подготовка дала сбой. Нам следует отправить суровый выговор в барак, где он проходил обучение. Хотя странно, что до сих пор мы ничего такого не замечали.
Он снова покачал головой.
– Земля, – проговорил он. – На мгновение он даже заставил меня предположить, что такое возможно. Но когда я проверил его при помощи лазера, я все понял. Исключено, совершенно исключено. – Его слегка передернуло. – Как будто мы добровольно согласимся пустить представителя Военного Мира на Землю, где он сможет свободно делать, что ему захочется.
И он снова вернулся к своим бумагам.
Когда адъютант повернулся, собираясь уйти, Грейди снова поднял голову.
– И еще, – сказал он, – не забудьте сообщить на Землю, что наш герой погиб в сражении с хранганами. И опишите все покрасивее. Чтобы за его историю ухватились все средства массовой информации. А также отправьте медали на Веллингтон, для музея в его бараке.
Адъютант кивнул, и Грейди вернулся к своей работе. Вид у него был по-прежнему скучающий.

Мистфаль приходит утром

В то утро первого дня после посадки я вышел к завтраку довольно рано, однако Сандерс уже ждал на балконе, где были накрыты столы.
Он стоял в одиночестве у самого края, вглядываясь в укрывший юры туман.
Я подошел и негромко поздоровался. Он не ответил на приветствие и, не оборачиваясь, произнес:
– Красиво, да?
Красиво было невероятно.
Всего в нескольких футах под балконом перекатывался туман, и его призрачные волны разбивались о замок Сандерса. Плотное белое одеяло протянулось от горизонта до горизонта, полностью скрывая от взгляда поверхность планеты. Лишь к северу виднелся пик Красного Призрака, проткнувший небо шипастый кинжал красного камня. И все. Остальные юры по-прежнему прятались под разлившимся туманом.
Но мы стояли выше уровня тумана. Сандерс построил свой отель на самой высокой скале этого горного кряжа. Мы словно плыли в беспокойном белом океане – одни, на летающем острове в окружении облаков.
«Облачный Замок». Именно так Сандерс и назвал свой отель. Нетрудно догадаться почему.
– Здесь всегда такая красота? – спросил я Сандерса, вдоволь насмотревшись.
– Каждый мистфаль, – ответил он, поворачиваясь: толстяк с добродушным румяным лицом и мечтательной полуулыбкой на губах, какую не часто увидишь у людей его склада.
Он махнул рукой на восток, где поднимающееся над туманом солнце Призрачного Мира разливалось по утреннему небу алым с полосами оранжевого заревом.
– Солнце, – сказал он. – Когда встает солнце, жар загоняет туман обратно в долины, отбирает у него захваченные ночью горы. Туман садится, и пики один за другим появляются на свет. К полудню весь этот кряж будет виден на многие мили вокруг. Ничего подобного на Земле нет, да и нигде нет. – Он снова улыбнулся и подвел меня к одному из столиков, беспорядочно расставленных по балкону. – А на закате все повторяется, только наоборот. Обязательно посмотрите сегодня мистрайз.
Мы сели и, когда кресла подали сигнал о присутствии людей, к столику подкатил сверкающий робот-официант.
– Это война, понимаете, – продолжал Сандерс, не обращая на робота внимания. – Вечная война между солнцем и туманом. И туману всегда достается все лучшее. Долины, равнины, побережья. У солнца – лишь горные пики, да и то только днем.
Он повернулся к роботу и заказал для нас кофе, чтобы было чем заняться до прибытия остальных. Разумеется, свежесваренный, из только что помолотых зерен. Сандерс из принципа не держал у себя в отеле ни синтетических продуктов, ни суррогатов.
– Вы, похоже, любите эти места, – сказал я, пока мы ждали кофе.
– Отчего же их не любить? – засмеялся Сандерс. – В «Облачном Замке» есть все. Хорошая пища, развлечения, азартные игры и прочие удовольствия родного мира. Но тут есть еще и эта планета. Таким образом, у меня все лучшее от двух миров.
– Пожалуй. Но большинство людей этого не понимают. Никто не прилетает на Призрачный Мир ради азартных игр или хорошей пищи.
Сандерс кивнул.
– Здесь иногда бывают охотники. Гоняются за скальными кошками и луговыми дьяволами. И время от времени кто-нибудь прилетает полазить по руинам.
– Может быть, – сказал я. – Но это все исключения из правила. В основном ваши гости прилетают сюда по одной-единственной причине.
– Верно, – согласился Сандерс, ухмыляясь. – Призраки.
– Призраки, – откликнулся я, словно эхо. – Здесь красиво, хорошая охота, рыбалка, отличные горы для скалолазов. Но совсем не это привлекает людей. Они летят сюда ради призраков.
Робот доставил кофе, две большие чашки, от которых поднимался ароматный пар, и кувшинчик густых сливок. Очень крепкий, очень горячий и очень хороший кофе. После нескольких недель той синтетической бурды, которой нас поили в космолете, я словно впервые проснулся.
Сандерс пил кофе маленькими глотками и изучающе поглядывал на меня над краем чашки. Затем медленно поставил ее на стол. – И вы тоже прибыли сюда ради призраков?
Я пожал плечами:
– Разумеется. Моих читателей не особенно интересуют красоты природы, пусть даже такие редкостные. Дубовски и его люди прилетели, чтобы поймать призраков, а я должен буду написать об их работе.
Сандерс хотел было что-то сказать, но ему помешали. Совсем рядом прозвучал жесткий, сильный голос:
– Если тут вообще есть призраки.
Мы повернулись к входу. В дверях, щурясь от света, стоял доктор Чарлс Дубовски, руководитель научной экспедиции на планету Призрачный Мир. Каким-то образом ему удалось на этот раз избавиться от свиты ассистентов, которые обычно сопровождали его повсюду.
Дубовски постоял еще несколько секунд, затем подошел к нашему столику, отодвинул кресло и сел. Из своей ниши тут же выкатился робот.
Сандерс глядел на ученого с нескрываемой неприязнью.
– А почему вы думаете, что их здесь нет? – спросил он.
Дубовски пожал плечами и улыбнулся:
– Просто мне кажется, что доказательств их существования недостаточно. Однако пусть вас это не беспокоит. Я никогда не позволяю чувствам влиять на результаты работы. Как и другим, мне прежде всего нужна истина, и моя экспедиция проведет самое объективное расследование. Если ваши призраки существуют, я их найду.
– Или они сами вас найдут, – сказал Сандерс с мрачным выражением лица. – Что, может быть, окажется не очень приятным сюрпризом.
Дубовски рассмеялся:
– Право же, Сандерс, хоть вы и живете в замке, но зачем столько мелодраматизма?
– Вы напрасно смеетесь, доктор. Вам ведь известно, что они уже убивали людей.
– Доказательств этому нет, – сказал Дубовски. – Совсем нет. Так же как нет доказательств существования самих призраков. Но затем мы сюда и прилетели. Чтобы доказать. Или опровергнуть… Однако я здорово проголодался. – Он повернулся к роботу-официанту, что по-прежнему стоял рядом и нетерпеливо гудел.
Мы с Дубовски заказали бифштексы из скальной кошки и корзиночку горячего, только изготовленного печенья. Сандерс, отдавая должное земным продуктам, что доставил наш корабль предыдущей ночью, заказал на завтрак огромный кусок ветчины и яичницу из полдюжины яиц.
Мясо скальной кошки имеет какой-то особый привкус, которого у земного мяса нет уже многие века. Мне бифштекс очень понравился, но Дубовски оставил свою порцию почти нетронутой: он был слишком занят разговором.
– Не следует воспринимать призраков столь легкомысленно, – сказал Сандерс, когда робот отправился выполнять заказы. – Доказательства есть. Много доказательств. Двадцать две смерти с тех пор, как открыли эту планету. И более десятка показаний очевидцев.
– Верно, – согласился Дубовски. – Но я бы не назвал это настоящими доказательствами. Гибель людей? Да. Однако в большинстве случаев это просто исчезновения. Кто-то мог сорваться в пропасть, кого-то еще сожрали скальные кошки и так далее. В тумане почти невозможно найти тела. На Земле за один день людей пропадает даже больше, но никто не выдумывает ничего лишнего. Здесь же каждый раз, когда кто-то исчезает, сразу начинаются разговоры, что это, мол, опять виноваты призраки. Нет уж, извините. Для меня это не доказательства.
– Однако тела все же находили, доктор, – спокойно заметил Сандерс. Разорванные в клочья. Ни роковые ошибки при восхождении, ни скальные кошки в данном случае ни при чем.
Тут я решил, что пришла и моя очередь сказать что-нибудь.
– Насколько я знаю, было найдено только четыре тела.
Готовясь к экспедиции, я довольно тщательно изучил все имеющиеся о призраках сведения.
Сандерс нахмурился.
– Допустим. Но эти-то четыре случая, на мой взгляд, вполне убедительное доказательство.
Робот расставил тарелки с завтраком, но, пока мы ели, Сандерс продолжал гнуть свое:
– Например, самый первый случай. Ему до сих пор нет убедительного объяснения. Экспедиция Грегора…
Я кивнул. Действительно, Грегор был капитаном космолета, что открыл Призрачный Мир почти семьдесят пять лет назад. Он проверил туман сенсорами и посадил корабль на прибрежной равнине. Затем отправил несколько групп осмотреть окрестности. В каждую группу входило по два человека, все хорошо вооружены. Но одна из групп вернулась лишь в половинном составе, причем вернувшийся был на грани истерики. Они с напарником случайно разошлись в тумане, и вдруг он услышал душераздирающий крик, а когда наконец нашел своего товарища, тот был уже мертв. И над телом убитого стояло какое-то существо.
По словам этого участника экспедиции, убийца походил на человека футов восьми ростом, но выглядел как-то зыбко, призрачно. Когда землянин выстрелил, заряд бластера прошел сквозь него, не принеся странному существу никакого вреда, а затем оно задрожало и растаяло в тумане.
Грегор послал на поиски еще несколько групп, но они лишь вернули на корабль тело. Без специальной аппаратуры даже найти в тумане то самое место дважды было нелегко. Не говоря уже об описанном существе.
Короче, этот случай так и не получил подтверждения. Но когда Грегор вернулся на Землю, сообщение о происшедшем вызвало сенсацию. На планету послали еще одну экспедицию для более тщательной проверки, но и она не дала результатов. Однако один из участников экспедиции бесследно исчез.
Так родилась легенда о живущих в тумане призраках. С годами она лишь обрастала подробностями. Посещали Призрачный Мир и другие корабли, прилетали колонисты – совсем немного, причем значительная часть их спустя какое-то время покинула планету. Прилетел Пал Сандерс и воздвиг свой «Облачный Замок», чтобы публика, желающая увидеть планету призраков, могла жить в безопасности и комфорте.

Случались и другие смерти, и новые исчезновения, и многие уверяли, что им удалось заметить бродящих в тумане призраков. А затем кто-то обнаружил руины: всего лишь нагромождение каменных блоков сейчас, но когда-то давным-давно это были строения. Дома призраков, говорили люди.
Мне казалось, что доказательства все-таки есть. От некоторых из них просто нельзя было отмахнуться. Но Дубовски только качал головой.
– История с Грегором ничего не доказывает, – сказал он. – Вы не хуже меня знаете, что тщательным исследованием планеты никто не занимался. Почти без внимания остались равнинные области, где и садился корабль Грегора. Возможно, участника его экспедиции убил какой-нибудь зверь. Редкий зверь, обитающий в тех местах.
– А как же быть со свидетельством напарника? – спросил Сандерс.
– Истерика в чистом виде.
– А другие очевидцы? Их было немало, и далеко не все они впадали в истерику.
– Это ничего не доказывает, – сказал Дубовски, качая головой – На Земле до сих пор полно людей, которые уверяют, что видели привидения или летающие тарелки. А здесь, с этими проклятыми туманами, ошибиться или представить себе то, чего нет, еще проще.
Он ткнул в сторону Сандерса ножом, которым только что намазывал на печенье масло, и продолжил:
– Все дело в тумане. Без туманов миф о призраках давно бы уже развеялся. Просто до настоящего времени ни у кого не находилось ни оборудования, ни денег, чтобы провести действительно тщательное исследование этого феномена. Но у нас есть и то и другое. Мы непременно разберемся и выясним истину раз и навсегда.
Сандерс скорчил недовольную мину.
– Если останетесь до тех пор живы. Может быть, призракам не понравится, что их исследуют.
– Я вас не понимаю, Сандерс, – сказал Дубовски. – Если вы так боитесь и так уверены, что они существуют, то как вам удалось прожить здесь столько лет?
– В конструкцию «Облачного Замка» заложено множество систем безопасности, – ответил Сандерс. – В брошюре, что мы рассылаем для рекламы, все это описано. Так что здесь никому ничего не угрожает. И самое главное, призраки никогда не выходят из тумана, а мы почти весь день на солнце. Но внизу, в долинах, – там совсем другое дело.
– Чушь! Суеверия! Я подозреваю, что все эти ваши призраки не что иное, как переселенные с Земли привидения. Чьи-то беспочвенные фантазии. Но сейчас я гадать не буду, подожду результатов. Вот тогда посмотрим. Если призраки существуют, им не удастся от нас спрятаться.
Сандерс взглянул на меня:
– А вы как думаете? Вы тоже с ним согласны?
– Я – журналист, – ответил я осторожно, – и прилетел сюда, чтобы рассказать об экспедиции. Многие слышали о здешних призраках, и наших читателей эта тема интересует. Скажем так, у меня нет своего мнения. Во всяком случае, такого, которым я был бы готов поделиться с другими.
Несколько расстроившись, Сандерс замолчал и с удвоенной энергией накинулся на ветчину с яйцами. Теперь говорил один Дубовски – разумеется, о деталях запланированной работы. До самого окончания завтрака мы только и слышали что про ловушки для призраков, планы поисков, поисковые автоматические зонды и сенсоры. Я внимательно слушал, запоминая подробности для первой статьи.
Сандерс тоже внимательно слушал. Но по выражению его лица можно было заключить, что все это ему очень не нравится.
В тот день ничего особенного больше не случилось. Дубовски почти до самого вечера следил за разгрузкой оборудования на посадочной площадке, построенной чуть ниже замка. Я написал небольшую статью о планах экспедиции и передал ее на Землю. Сандерс занимался другими своими гостями и выполнял всяческие обязанности, из которых, видимо, и состоит день управляющего отелем.
На закате я снова вышел на балкон посмотреть мистрайз.
Да, как сказал Сандерс, это действительно была война. При мистфале я видел, как солнце победило в первой из двух ежедневных битв. Теперь же сражение возобновилось. Когда температура воздуха упала, туман снова пополз вверх. Вьющиеся белые языки тумана бесшумно поднимались из долин и обволакивали острые горные пики, словно призрачные пальцы. Эти пальцы становились все толще, все сильнее и вскоре подтягивали за собой основные силы тумана.

Один за другим иные изъеденные ветром пики скрывались в белизне до следующего утра. Красный Призрак, гигант к северу от отеля, исчез в колышущемся белом океане последним, а затем туман выплеснулся на балкон и накрыл «Облачный Замок».
Я пошел внутрь. Сандерс ждал у дверей – видимо, он за мной наблюдал.
– Вы были правы, – сказал я. – Это и в самом деле красиво.
Он кивнул.
– Знаете, я думаю, Дубовски так и не удосужился взглянуть. Наверно, занят.
– Слишком занят, – вздохнул Сандерс. – Идемте. Хочу вас угостить.
В баре отеля было тихо и почти темно – такая обстановка располагает к хорошему разговору и серьезным напиткам. Чем больше я знакомился с замком, тем больше мне нравился Сандерс. Наши вкусы здорово совпадали.
Мы выбрали столик в самом темном и уединенном углу комнаты и сделали заказы – спиртное было на выбор с целой дюжины планет. Как-то сам собой завязался разговор.
– Похоже, вы не очень рады, что прилетел Дубовски, – сказал я, когда перед нами поставили бокалы. – Почему бы это? Ведь почти весь отель теперь заполнен.
Сандерс оторвал взгляд от своего бокала и улыбнулся:
– Верно. Сейчас не сезон. Но мне не нравятся его планы.
– И вы пытаетесь его напугать?
Улыбка Сандерса исчезла.
– Неужели это было настолько заметно?
Я кивнул.
– В общем-то я не думал, что у меня получится, – сказал он, вздыхая, потом задумчиво пригубил из бокала. – Но я должен был сделать хоть что-то.
– Почему?
– Потому. Потому что он разрушит этот мир, если ему позволить. Если он и ему подобные доведут свое дело до конца, во Вселенной не останется тайны.
– Но он лишь пытается отгадать загадки этой планеты. Существуют ли призраки? Руины… Кто строил эти здания? Разве вам самому никогда не хотелось это узнать, Сандерс?
Он осушил свой бокал, оглянулся и, поймав взгляд официанта, заказал еще. Здесь уже не было никаких роботов – только люди. Сандерс умел создавать обстановку.
– Разумеется, хотелось, – ответил он, когда официант принес новый бокал. – Это всем интересно. Поэтому-то люди и прилетают на Призрачный Мир и попадают сюда, в «Облачный Замок». Каждый, кто оказывается на этой планете, в глубине души надеется, что ему повезет, что он увидит призраков и сам отгадает все загадки. Пока это никому не удавалось. Человек цепляет на пояс бластер и бродит по туманным лесам дни, а то и недели напролет, но ничего не находит. Ну и что? Он всегда может вернуться и начать снова. Ведь мечта, романтика, тайна – все остается по-прежнему. И потом, как знать, может быть, в один из таких походов ему посчастливится и он увидит мельком призрака. Или что-то такое, что он сочтет за призрака. Не важно. Он улетит домой счастливым, потому что приобщился к легенде. Он прикоснулся к маленькой доле мироздания, с которой люди, подобные Дубовски, еще не сорвали покров очарования и тайны.
Он надолго замолчал, глядя в свой бокал, потом наконец продолжил:
– Дубовски! Черт бы его побрал! У меня просто кипит все внутри, когда я о нем думаю. Прилетел охотиться на призраков! И тебе корабль, набитый аппаратурой, и целая свита лакеев, и миллионный бюджет на исследования! Ведь он своего добьется – вот что меня пугает. Или докажет, что призраков не существует, или найдет их, и они окажутся какими-нибудь животными, примитивными гуманоидами или…
Он одним махом допил содержимое бокала.
– После этого все рухнет. Рухнет. Понимаете? При помощи своих электронных ящиков он ответит на все вопросы, и остальным уже ничего не останется. Это просто несправедливо.
Я сидел и молча потягивал свой коктейль. Сандерс заказал еще. У меня невольно зародилось черное подозрение, и в конце концов я не выдержал:
– Если Дубовски ответит на все вопросы, тогда никто больше сюда не полетит. Вы останетесь не у дел, прогорите. Может быть, именно в этом причина вашего беспокойства?
Сандерс впился в меня яростным взглядом, и на мгновение мне показалось, что он вот-вот меня ударит.
– Я думал, вы другой. Вы видели мистфаль, вы поняли. Во всяком случае, мне так показалось. Но, видимо, я ошибся. – Он мотнул головой в сторону выхода и добавил: – Убирайтесь.
Я встал.
– Ладно. Извините, Сандерс. Но задавать неприятные вопросы вроде этого – моя работа.
Сандерс никак не отреагировал, и я направился к выходу. Остановившись в дверях, я обернулся и взглянул на хозяина «Облачного Замка». Он снова сидел, уставившись в свой бокал, и громко разговаривал сам с собой.
– Ответы! – В его устах это прозвучало как ругательство. – Ответы! Вечно им нужны ответы… Они просто не понимают, что сами вопросы куда изящнее… Боже, почему они никак не оставят их в покое?
Я вышел, и он остался один. Наедине со своим бокалом.
И для участников экспедиции, и для меня самого следующие несколько недель были заполнены до предела. Дубовски, надо отдать ему должное, подошел к проблеме очень серьезно. Атаку на Призрачный Мир он спланировал предельно тщательно.
Прежде всего, картографирование. Из-за туманов существовавшие до сих пор карты Призрачного Мира, мягко говоря, высокой точностью не отличались. Дубовски выслал на разведку целую флотилию небольших автоматических зондов – они скользили над белым океаном и с помощью мощного сенсорного оборудования выведывали скрытые туманом секреты. Собранная вместе информация с зондов дала детальную топографическую карту региона.
Затем Дубовски и его помощники старательно нанесли на карту все имеющиеся сведения о встречах с призраками, начиная с экспедиции Грегора. Разумеется, значительная часть этих данных была собрана и проанализирована задолго до отлета с Земли. Однако собранная в библиотеке «Облачного Замка» информация тоже нашла свое применение. Как участники экспедиции и ожидали, наиболее часто появление призраков отмечалось в долинах, прилегающих к отелю, единственному постоянному поселению людей на планете.
Когда эта работа была закончена, Дубовски расставил в местах с наибольшим числом появлений свои ловушки. Еще несколько штук его люди установили в удаленных районах, включая и прибрежную равнину, где впервые сел корабль Грегора.
На самом деле, конечно, это были никакие не ловушки: невысокие колонны в твердосплавной оболочке, набитые всевозможной сенсорной и записывающей аппаратурой. Тумана для них словно не существовало, и, если бы какой-нибудь невезучий призрак оказался в радиусе действия такой ловушки, его появление было бы непременно замечено.
Одновременно с этим автоматические зонды вернули на базу, перепрограммировали и отправили каждый по своему маршруту. Теперь, когда топография местности стала известна до мельчайших подробностей, появилась возможность высылать зонды в полеты на небольшой высоте сквозь туман, не опасаясь, что они наткнутся на скрытое препятствие. Сенсорная аппаратура зондов была, конечно, проще, чем в ловушках, но зато они имели гораздо больший радиус действия и за день могли обследовать по несколько тысяч квадратных миль.

* * *

И наконец, когда все ловушки уже стояли на местах, когда все зонды вылетели по заданным маршрутам, Дубовски и его люди отправились в туманные долины сами. Каждый нес тяжелый рюкзак с сенсорным оборудованием: такие группы обладали большей мобильностью по сравнению с ловушками, а приборы у них были даже лучше, чем те, что имелись на зондах. День за днем они старательно прочесывали все новые и новые участки.

Я несколько раз отправлялся в эти пешие походы – тоже с грузом аппаратуры. И хотя мы ничего не нашли, материал получился чрезвычайно интересный. Кроме того, за время походов я буквально влюбился в туманные леса.
В рекламных буклетах для туристов их часто описывают как «жуткие туманные леса таинственного Призрачного Мира», но ничего жуткого в них нет, ей-богу. Есть странная, удивительная красота – для тех, кто в состоянии ее оценить.
Тонкие и очень высокие деревья с белой корой и бледно-серыми листьями. Но не подумайте, что там совсем нет цвета. В этих лесах очень распространены паразитические растения, что-то вроде висячих мхов, которые спускаются с верхних ветвей каскадами зеленого и алого цветов. А еще камни, лианы и низкорослые кусты, буквально увешанные фиолетовыми плодами самых причудливых форм.
Но солнца, конечно, нет. Туман прячет все вокруг. Языки тумана вьются и скользят вокруг, путаются под ногами, ласкают вас невидимыми руками.
Время от времени он словно играет с вами. По большей части вы идете в плотной пелене и видите окружающее лишь в пределах нескольких футов – даже сапоги тают порой в стелющейся у земли белизне. Но иногда туман вдруг сгущается, будто набрасываясь на вас со всех сторон сразу, и вы не видите вообще ничего. Со мной это случалось неоднократно, и я каждый раз обязательно врезался на полном ходу в дерево.
А иногда туман без всякой видимой причины откатывается назад и оставляет вас одного в прозрачном пузыре внутри облака. Вот в такие мгновения лес виден во всей его удивительной красе. Краткие, захватывающие мгновения сказки. Случается такое редко и очень ненадолго, но в памяти остается навсегда.
Да, остается.

В те первые недели у меня было не так много времени для прогулок, разве что когда я ходил с группами по выработанным маршрутам, чтобы ощутить на себе, каково это. В основном я писал. Подготовил серию очерков по истории планеты, немного приукрасив ее рассказами о наиболее известных встречах с призраками. Затем серия очерков об участниках экспедиции из числа тех, кто достоин особого внимания. Очерк о Сандерсе и проблемах, с которыми ему пришлось столкнуться, когда он строил свой «Облачный Замок». Научные очерки о плохо пока изученной экологии планеты. Художественные серии о лесах и юрах. Очерки-догадки о руинах. Очерки об охоте на скальных кошек, о перспективах местного альпинизма, об огромных и опасных болотных ящерицах, что водились на островах неподалеку… И разумеется, я написал о Дубовски и его поисках. Много написал. Однако в конце концов поиски приобрели рутинный характер, и я почти исчерпал запас тем, которые мог предложить Призрачный Мир. Работы стало меньше, и у меня появилось свободное время.
Вот тогда только я и начал наслаждаться Призрачным Миром по-настоящему. Пристрастившись к ежедневным прогулкам по лесам, я с каждым днем заходил все дальше и дальше. Побывал среди руин и даже слетал за полконтинента, чтобы самому увидеть болотных ящериц, которых до того видел лишь на голографиях. Подружился с группой охотников, чей маршрут пролегал неподалеку от отеля, и умудрился подстрелить скальную кошку. Затем, уже с другими охотниками, побывал на западном побережье, где меня самого чуть не прикончил луговой дьявол.
И мы снова начали разговаривать с Сандерсом.
Все это время он практически игнорировал меня, Дубовски и всех остальных, кто был связан с поисками призраков. Если и разговаривал с кем-то, то ворчливым, недовольным тоном, здоровался коротко, очень сдержанно и по большей части проводил время с другими гостями замка.

После нашего разговора в баре в тот вечер, когда он высказал свое отношение к Дубовски, я, признаться, поначалу беспокоился, что он наделает каких-нибудь глупостей. Мне легко представлялось, как он убивает кого-нибудь в тумане, чтобы потом свалить это на призраков. Или, может быть, просто уничтожает ловушки. Я не сомневался, что он придумает что-нибудь, чтобы испугать Дубовски или как-то еще помешать экспедиции.
Видимо, я насмотрелся дрянных передач по головидению. Сандерс ничего такого не делал. Он лишь дулся, стрелял в нас сердитыми взглядами, встречая в коридорах отеля, и затруднял жизнь по мелочам, отказывая в советах и вообще в какой-нибудь помощи.
Однако спустя некоторое время он все же потеплел. Правда, не к Дубовски и его людям, а только ко мне.
Скорее всего из-за моих прогулок по лесам. Дубовски забредал туда, лишь когда этого требовала работа. Да и то с большим нежеланием и очень ненадолго. Остальные участники экспедиции следовали его примеру. Я оказался вроде как белой вороной. Впрочем, я с самого начала был из другой стаи.
Сандерс это, конечно, заметил – из происходящего в замке вообще мало что ускользало от его внимания – и снова стал со мной разговаривать. Поначалу вежливо, на нейтральные темы, но в конце концов он даже пригласил меня в бар.

* * *

Экспедиция работала уже около двух месяцев. На Призрачном Мире наступала зима, воздух вокруг «Облачного Замка» стал колким и холодным. Мы с Дубовски сидели на балконе, неторопливо потягивали кофе после очередного замечательного ужина. Сандерс и какие-то туристы расположились за столиком неподалеку.
Я уже не помню, о чем мы тогда говорили с Дубовски, но он вдруг перебил меня, передернув плечами, и заявил недовольным тоном:
– Здесь становится холодно. Почему бы нам не перейти внутрь?
Ему, я думаю, и раньше не нравилось сидеть на балконе.
– Ну не так уж и холодно, – возразил я. – И кроме того, скоро закат, чуть ли не самое красивое время.
Дубовски снова передернул плечами и встал.
– Как хотите. Но я пойду внутрь. Мне совсем не хочется простудиться из-за того, что вы решили посмотреть еще один мистфаль.
Он двинулся к дверям, но не сделал и трех шагов, когда Сандерс вскочил на ноги, взвыв, словно раненая скальная кошка.
– Мистфаль! Нет, вы только подумайте! Мистфаль! – закричал он и выпалил в адрес Дубовски длинную бессвязную очередь ругательств. Я еще ни разу не видел, чтобы Сандерс так злился, даже когда он выгнал меня самого из бара в тот первый вечер. Лицо его налилось краской, и он буквально дрожал от ярости, сжимая и разжимая кулаки. Я торопливо поднялся и встал между ними. Растерянный и немного напуганный, Дубовски повернулся ко мне.
– В чем… – начал было он.
– Идите к себе, – перебил его я. – В свою комнату. Или на веранду. Куда угодно. Только уходите отсюда, пока он вас не убил.
– Но… но в чем дело? Что случилось? Я не понимаю.
– Мистфаль бывает по утрам, – объяснил я. – Вечером, на закате, это называется мистрайз. А теперь идите!
– И это все? Из-за чего он так…
– ИДИТЕ!
Дубовски покачал головой, будто хотел дать понять, что все равно не понимает происходящего, но ушел.
Я повернулся к Сандерсу:
– Успокойтесь. Остыньте.
Он перестал дрожать, но его взгляд по-прежнему жег спину Дубовски бластерными импульсами.
– Мистфаль… – пробормотал Сандерс. – Этот ублюдок здесь уже два месяца, и до сих пор не понял, чем мистфаль отличается от мистрайза.
– Он просто не удосужился посмотреть ни то, ни другое, – сказал я. – Его подобные вещи не интересуют. Впрочем, ему же хуже. Не стоит из-за этого волноваться.
Сандерс уставился на меня хмурым взглядом, затем кивнул:
– Да. Может, вы и правы. – Он вздохнул. – Но мистфаль! Черт бы его побрал! – Короткая пауза. – Мне нужно выпить. Присоединитесь?
Я просто кивнул.
Мы устроились в том же темном углу бара, что и в первый вечер, видимо, это был любимый столик Сандерса. Прежде чем я справился с одним коктейлем, Сандерс одолел три. Три больших бокала. В «Облачном Замке» все было большое.
На этот раз мы ни о чем не спорили, просто говорили о мистфале, о лесах и руинах. Вспомнили и призраков: Сандерс с большой любовью пересказывал мне истории о знаменитых встречах. Я, конечно, все их уже знал, но Сандерс рассказывал гораздо интересней.
По ходу разговора я упомянул, что родился в Брэдбери, когда мои родители проводили свой отпуск на Марсе. Глаза у Сандерса загорелись, и еще около часа он травил анекдоты про землян. Их я тоже уже все слышал, но к тому времени мы здорово набрались, и анекдоты казались очень смешными.
После этого я стал проводить с Сандерсом больше времени, чем с кем-либо еще из живущих в отеле. Мне казалось, что я уже знаю Призрачный Мир достаточно хорошо. Оказалось, что я заблуждаюсь, и Сандерс легко это доказал. Он показал мне несколько укрытых от посторонних глаз лесных уголков, и я до сих пор не могу их забыть. Затем взял меня с собой на болота, где растут совсем другие деревья – они жутко раскачиваются при полном безветрии. Мы летали с ним далеко на север, где я увидел еще один горный кряж с очень высокими заледеневшими горными пиками, и на юг, где в одном месте туман непрерывно льется с обрыва, словно призрачная имитация водопада.
Я, конечно, продолжаю писать статьи о Дубовски и его поисках. Однако новостей было мало, и почти все время я проводил с Сандерсом. То, что материалов стало меньше, не очень меня беспокоило: моя серия очерков о Призрачном Мире была встречена очень хорошо как на Земле, так и на большинстве планет. И я не сомневался, что все в порядке. Оказалось, это не так. Когда я пробыл на Призрачном Мире чуть больше трех месяцев, руководство моего синдиката прислало мне новое задание. На планете Нью-Рефьюдж, что расположена за несколько звездных систем от Призрачного Мира, разразилась гражданская война, и мои боссы хотели, чтобы я занялся этой темой. Все равно, напомнили они, информации с Призрачного Мира пока что не будет: экспедиции Дубовски работать еще больше года.
Призрачный Мир, конечно, очаровал меня, но я был рад такой возможности. Очерки мои потеряли привлекательность новизны, идеи тоже иссякли, а события на Нью-Рефьюдж сулили большие новости.
Я попрощался с Сандерсом, Дубовски и «Облачным Замком», прогулялся в последний раз по туманному лесу и заказал место на ближайшем пролетающем мимо корабле.
Гражданская война на Нью-Рефьюдж затухла, едва начавшись. Я провел на планете меньше месяца, и все это время помирал от тоски. Планета была колонизирована религиозными фанатиками, но у них произошел раскол, и обе стороны принялись обвинять друг друга в ереси. Тоска зеленая! А в самой планете было столько же очарования, сколько в марсианских трущобах.
Я улетел оттуда при первой же возможности и, прыгая с планеты на планету, от одной истории к другой, спустя шесть месяцев оказался на Земле. Приближались выборы, и мне поручили политическую проблематику, что меня вполне устраивало: кампания проходила бурно, и достойных пристального внимания новостей было множество.
Однако все это время я не забывал следить за редкими сообщениями, поступавшими с Призрачного Мира. В конце концов, как я и ожидал, Дубовски объявил о пресс-конференции. Как самый главный специалист по призракам, я, конечно, добился назначения и вылетел на Призрачный Мир самым быстрым кораблем, который только мог найти.
Прибыл я за неделю до пресс-конференции, раньше всех остальных. Еще до отлета я успел послать Сандерсу сообщение, и он встретил меня прямо в космопорте. Мы уединились на балконе, куда робот-официант принес наши бокалы.
– Ну как? – спросил я, когда мы обменялись любезностями. – Вы уже знаете, что собирается объявить Дубовски?
– Догадываюсь, – ответил Сандерс с мрачным видом. – Он еще месяц назад вернул на базу все свои ловушки и зонды с аппаратурой и с тех пор перепроверял на компьютерах их данные. После того как вы улетели, у нас тут было двое очевидцев, которые утверждали, что повстречались с призраками. В обоих случаях Дубовски оказывался на месте буквально через несколько часов и ползал там чуть ли не с микроскопом, но безрезультатно. Я думаю, именно об этом он и собирается объявить. Призраков, мол, не существует.
Я кивнул.
– Но, может быть, не все так плохо. Грегор тоже ничего не нашел.
– Это разные вещи, – сказал Сандерс. – Грегор не искал так тщательно. Люди поверят Дубовски, что бы он ни сообщил.
У меня такой уверенности не было, и я только хотел об этом сказать, когда появился сам Дубовски. Должно быть, кто-то передал ему, что я уже прилетел. Он быстрым шагом, улыбаясь, вышел на балкон, высмотрел меня, подошел к столику и сел.
Сандерс кольнул его горящим взглядом и снова уставился в свой бокал. Не обращая на хозяина «Облачного Замка» внимания, Дубовски заговорил со мной. Похоже было, что он очень собой доволен. Расспрашивал, чем я занимался все это время, я отвечал, и он то и дело говорил: «Да. Хорошо. Замечательно».
Наконец я решил спросить его о результатах поисков.
– Пока ничего сообщить не могу, – ответил он. – Результаты будут объявлены на пресс-конференции.
– Да полно вам, – сказал я. – Ведь я писал о вашей экспедиции, еще когда все остальные ее попросту игнорировали. Надо полагать, я заслужил фору. Каковы результаты?
– М-м-м… ладно, – после некоторых колебаний ответил он. – Но только не передавайте ничего прямо сейчас. Вы сможете сделать это за несколько часов до пресс-конференции и все равно опередите своих коллег.
Я согласился.
– И каковы же результаты?
– Призраки… С ними все ясно. Их просто нет. У меня достаточно данных, чтобы доказать это, не оставив даже тени сомнения, – сказал Дубовски и заулыбался.
– Только лишь тем, что вы ничего не нашли? – спросил я. – Может быть, они избегали вас. Если призраки разумны, у них, возможно, хватило ума спрятаться. Или их просто невозможно обнаружить с помощью вашей аппаратуры.
– Право же, – сказал Дубовски, – вы и сами в это не верите. Мы установили в ловушках все существующие виды сенсорных приборов. И если бы призраки здесь были, хотя бы один прибор их зарегистрировал. Но их просто нет. Мы установили ловушки и в тех двух новых местах, где, по словам Сандерса, якобы видели призраков. Ноль. Никаких результатов. Без всяких сомнений доказано, что этим «очевидцам» призраки лишь померещились. Именно померещились.
– Но ведь люди тут и погибали, и бесследно исчезали, – настаивал я. – Как насчет экспедиции Грегора и других классических случаев?
Улыбка Дубовски стала еще шире.
– Я, конечно, не могу опровергнуть все подобные предположения, но наши зонды и поисковые группы нашли четыре скелета. – Он принялся загибать пальцы. – Двое погибли при обвалах, у третьего на костях обнаружены следы когтей скальной кошки.
– А четвертый?
– Убийство, – ответил Дубовски. – Тело было захоронено в неглубокой могиле, и это явно дело рук человека. Могилу размыло, когда ручей неподалеку вышел из берегов. Погибший числился среди исчезнувших. Я не сомневаюсь, что и все остальные тела можно найти, если искать достаточно долго, но окажется, что ничего сверхъестественного в смерти этих людей нет.
Сандерс оторвал взгляд от бокала.
– Грегор, – упрямо напомнил он. – Грегор и другие классические случаи.
Улыбка Дубовски превратилась в презрительную ухмылку.
– А, да. Мы обследовали тот район довольно тщательно, и – как и предполагали – обнаружили неподалеку поселение обезьяноподобных существ. Здоровые твари. Похожи на огромных бабуинов с грязным белым мехом. Не очень, впрочем, успешная ветвь эволюции. Мы нашли лишь одну стаю, но и они постепенно вымирают. Совершенно очевидно, что человек Грегора видел именно их. И преувеличил увиденное сверх всякой меры.
Наступило тяжелое молчание, и нарушил его Сандерс. Тихим, убитым голосом он произнес:
– Один только вопрос. Ради чего все это?
Улыбка на губах Дубовски растаяла.
– Вы так ничего и не поняли, Сандерс? Ради истины. Ради того, чтобы освободить планету от невежества и суеверия.
– Освободить Призрачный Мир? – переспросил Сандерс. – А разве он был порабощен?
– Безусловно, – ответил Дубовски. – Порабощен дурацкими мифами. Страхом. Но теперь эта планета свободна и открыта для людей. В конце концов мы откроем и тайну руин тоже – теперь нам не будут мешать невнятные легенды, заслоняющие факты. Мы откроем Призрачный Мир для колонизации. Люди уже не будут бояться прилетать сюда, жить здесь и работать. Мы победили страх.
– Колония? Здесь? – Сандерс даже удивился. – Вы собираетесь разгонять туман вентиляторами или как? Сюда уже прилетали колонисты. С тем же и улетели. Почва не та. Да и юры кругом – не очень-то развернешься тут с фермами. По крайней мере на серьезной коммерческой основе. Фермерствовать на Призрачном Мире просто невыгодно, тем более что сотням других колоний позарез нужны рабочие руки. Ну зачем вам еще одна планета? Зачем превращать Призрачный Мир в еще одну копию Земли?
Сандерс печально покачал головой, осушил свой бокал и продолжил:
– Это вы ничего не поняли, доктор Дубовски. Не надо обманывать себя. Вы не освободили Призрачный Мир. Вы его уничтожили. Украли призраков и оставили пустую планету.
Дубовски встрепенулся.
– Я думаю, вы не правы. Люди найдут, как выгодно эксплуатировать эту планету. Но даже если бы не прав был я, это не имеет значения. Знания – вот что нужно человеку. Люди вроде вас пытались затормозить прогресс с незапамятных времен. Им это не удавалось так же, как не удалось вам. Человеку необходимы знания.
– Может быть, – сказал Сандерс. – Но разве человеку нужны только знания? Сомневаюсь. Я думаю, человеку нужны и тайны, и поэзия, и романтика. Ему нужны неразгаданные загадки – чтобы размышлять и удивляться.
Дубовски резко встал, нахмурился.
– Этот разговор лишен смысла. Так же, как и ваша философия, Сандерс. В моей вселенной нет места неразгаданным загадкам.
– Тогда вы живете в очень скучной вселенной, доктор.
– А вы, Сандерс, погрязли в нечистотах собственного невежества. Если вам так хочется, найдите себе другое суеверие. Но не пытайтесь убедить меня в чем-то сказками и легендами. У меня нет времени гоняться за призраками. – Он взглянул на меня. – Увидимся на пресс-конференции.
Дубовски повернулся и быстрым шагом ушел с балкона. Сандерс молча смотрел ему в спину, затем повернулся в кресле к юрам и сказал:
– Туман поднимается.
Как выяснилось позже, Сандерс был не прав насчет колонии. Колония на Призрачном Мире появилась, хотя и не бог весть какая: виноградники, перерабатывающие заводы, мастерские – от силы на несколько тысяч человек, причем это хозяйство принадлежало всего двум большим компаниям.
Коммерческое земледелие действительно не могло принести тут выгоды. Исключением оказался лишь местный виноград – круглые серые плоды размером с лимон. Поэтому Призрачный Мир экспортирует один-единственный продукт – дымчатое белое вино с мягким устойчивым привкусом.
Разумеется, его называют миствайн, и за последние годы я как-то к нему пристрастился. Вкус напоминает мне о мистфалях и навевает мечтательное настроение. Но, может быть, дело не в вине, а во мне самом. Особой популярностью оно не пользуется.
Однако какую-то минимальную прибыль это вино приносит. Поэтому на Призрачном Мире до сих пор регулярно останавливаются космолеты. Во всяком случае грузовые.
А вот туристов на Призрачном Мире теперь практически не бывает. Здесь Сандерс оказался прав. Удивительные пейзажи можно найти поближе к дому, да оно и дешевле. Люди прилетали сюда из-за призраков.
Самого Сандерса тоже уже нет. Он был слишком упрям и непрактичен, чтобы войти в долю на производство вина, когда это дело только зарождалось. Сандерс предпочел держаться до последнего, укрывшись в своем «Облачном Замке». Я до сих пор не знаю, что с ним стало, когда отель в конце концов прогорел.
Замок по-прежнему стоит на месте. Я видел его несколько лет назад, когда останавливался на Призрачном Мире по пути на Нью-Рефьюдж, куда снова забросила меня журналистская судьба. Однако он уже рушится. Поддерживать замок в приличном виде получается слишком дорого. Еще несколько лет, и его невозможно будет отличить от тех, старых, руин.
А в остальном планета не сильно изменилась. Туман по-прежнему поднимается на закате и садится по утрам. И голый пик Красного Призрака по-прежнему красив в лучах утреннего солнца. Леса все еще стоят, и в них все так же бродят скальные кошки.
Только призраков уже нет.

Только призраков.

Песнь о лии

У шкинов древние города, гораздо древнее, чем у людей, а их громадная ржаво-красная столица, стоящая на священных холмах, древнее всех. Столица не имеет названия. Она в нем не нуждается. Хотя шкины понастроили городов, больших и малых, без числа, у города на холмах нет соперников. Он крупнейший по размерам и количеству жителей, он один стоит на священных холмах. Это их Рим, их Мекка, их Иерусалим, все вместе. Это тот город, куда в последние дни перед Единением приходят все шкины.
Этот город был стар еще до падения Рима, он был огромен и разрастался во все стороны, когда Вавилон существовал лишь в мечтах. Но старины в нем не ощущается. Везде, куда хватает глаз, видны низкие купола из красного кирпича – небольшие холмики, которые, словно сыпью, покрывают отлогие холмы. Внутри домов темно и душно. Маленькие комнаты, грубая мебель.
Однако город не мрачный. День за днем он расползался по этим поросшим кустарником холмам и обжигался жарким солнцем, висящим в небе, как унылая оранжевая дыня, но в нем кипит жизнь, он полон запахов пищи и звуков: смеются, болтают и бегают дети, суетятся потные каменщики, звенят на улицах колокольчики Посвященных.
Шкины – здоровый и жизнерадостный народ, они непосредственны, как дети. И ничто в них не говорит о почтенном возрасте и древней мудрости. По всем признакам это молодая нация, культура в пору младенчества.
Но такое младенчество длится уже более четырнадцати тысяч лет.
Город людей – вот настоящий младенец, менее десяти земных лет от роду. Его построили у подножия холмов, между столицей шкинов и пыльной бурой равниной, на которой вырос космопорт. По человеческим понятиям это прекрасный город: открытый и полный воздуха, с изящными арками, искрящимися фонтанами и широкими тенистыми бульварами. Здания сделаны из металла, цветных пластмасс и местных пород дерева, большинство домов низкие – в знак уважения к архитектуре шкинов. Большинство… за единственным исключением: это Башня Управления, которая сверкающей голубой иглой рассекает прозрачное небо.
Ее видно отовсюду на много миль вокруг. Лианна заметила Башню еще до того, как корабль пошел на посадку, и мы любовались ею с воздуха. Небоскребы Старой Земли и Бальдура выше, а фантастические, словно отделанные тонким кружевом, города Арахны гораздо красивее, но стройная голубая Башня, одиноко царящая над священными холмами, все же производит сильное впечатление.
Космопорт находится в тени Башни, до нее легко дойти пешком. Но нас все-таки встретили. Как только пассажиры стали выходить из корабля, мы заметили у трапа урчащий ярко-красный аэромобиль, на переднем сиденье которого, развалившись, сидел водитель. Дино Валкаренья прислонился к дверце и беседовал с помощником.

Валкаренья, администратор планеты, считался вундеркиндом. Молод, как я и думал. Небольшого роста красивый малый, смуглый, южного типа, с буйно вьющейся черной шевелюрой и добродушной улыбкой.
Когда мы сошли с трапа, он одарил нас этой ослепительной улыбкой и пожал нам руки.
– Привет, – сказал он. – Рад вас видеть.
Такой ерундой, как официальное представление, он пренебрег. Он знал, кто мы, мы знали, кто он, а Валкаренья не тот человек, который придает значение формальностям.
Лианна легко взяла его за руку и впилась в него взглядом вампира, широко раскрыв свои огромные темные глаза, при этом уголки ее тонких губ всегда приподнимались в едва уловимой, смутной улыбке.

Она была маленького роста, с короткими каштановыми волосами и мальчишеской фигурой – ребенок, да и только. Она могла казаться очень хрупкой, очень беззащитной. Когда хотела. Но этот ее взгляд будоражил людей. Если бы они знали, что Лия телепат, они бы решили, что она выуживает их сокровенные тайны. На самом деле она просто играла. Когда Лия и впрямь читала мысли, все тело ее напрягалось как струна и едва заметно дрожало. А громадные, высасывающие душу глаза становились узкими, холодными и непроницаемыми.
Однако об этом знали не многие, и потому людям просто делалось не по себе от этого взгляда, и они отводили глаза и спешили выпустить ее руку. Но не Валкаренья. Он только улыбнулся и ответил ей таким же долгим взглядом, а потом повернулся ко мне.
Я сжал его руку и действительно стал читать: для меня это обычный метод работы. А также дурная привычка, погубившая в зародыше не одну многообещающую дружбу. По степени одаренности мне до Лии далеко. Но и запросы у меня скромнее. Я читаю эмоции. Добродушие Валкареньи оказалось искренним и непритворным. За ним ничто не стояло, по крайней мере на поверхности, и больше ничего я уловить не мог.
Мы обменялись рукопожатиями и с помощником Валкареньи, светловолосым длинноногим мужчиной средних лет по имени Нельсон Гурли. Потом Валкаренья посадил всех в аэромобиль, и мы поехали.
– Вы, наверное, устали, – сказал Валкаренья, как только мы оторвались от земли, – поэтому экскурсию по городу мы отменили и полетим прямо в Башню. Нельс покажет вам ваш номер, а потом вы можете с нами выпить, и мы обсудим проблему. Вы читали материалы, которые я вам послал?
– Да, – ответил я. Лия кивнула. – Интересные данные, но я так и не понял, зачем мы понадобились.
– Скоро мы об этом побеседуем, – пообещал Валкаренья. – А сейчас любуйтесь пейзажем. – Он махнул рукой в сторону окна, улыбнулся и замолчал.
Итак, мы с Лией любовались пейзажем (насколько это возможно за пять минут полета от космопорта до Башни). Над главной улицей аэромобиль нырнул вниз и полетел вровень с верхушками деревьев, поднимая ветер, который гнул тонкие ветки. В машине было темно и прохладно, а снаружи высоко в небе плыло солнце шкинов. Приближался полдень, и было видно, как от мостовой поднимаются волны тепла. Население, вероятно, попряталось по домам и сидит вокруг кондиционеров: на улице почти не было транспорта.
Мы вышли перед главным входом в Башню и пересекли огромный, сверкающий чистотой вестибюль. Валкаренья покинул нас, чтобы поговорить с кем-то из подчиненных. Гурли провел нас в скоростной лифт, и мы пролетели пятьдесят этажей. Потом протащились мимо секретарши в другой, служебный, лифт и поднялись еще выше.
Комнаты нам выделили прекрасные – стены обшиты деревом, на полу приятные для глаз зеленые ковры. Большая библиотека, составленная в основном из классики Земли в переплетах из синтекожи и нескольких романов с Бальдура, нашей родной планеты. Кто-то изучил наши вкусы. В спальне одна стена была сделана из цветного стекла, за ней открывалась панорама лежащего далеко внизу города. Нажав на кнопку, можно было затемнить стекло перед сном.

Покорно исполняя свои обязанности, Гурли нам все это показал; мне он напомнил старого коридорного. Я наскоро прочитал его чувства и не нашел возмущения. Он слегка волновался, только и всего. К кому-то он питал неподдельную привязанность. К нам? К Валкаренье?
Лия села на одну из двух одинаковых кроватей.
– Кто-нибудь принесет наш багаж? – спросила она.
– О вас здесь позаботятся, – сказал он. – Если что-нибудь понадобится – просите.
– Не беспокойтесь, мы не постесняемся, – сказал я, плюхнулся на вторую кровать и указал Гурли на стул. – Давно вы здесь?
– Шесть лет, – с благодарностью пододвинув стул и развалившись на нем, ответил он. – Я из ветеранов. Работал при четырех администраторах: Дино, перед ним Стюарт, до Стюарта – Густаффсон и даже несколько месяцев работал с Роквудом.
Лия вскинула голову, скрестила ноги и подалась вперед.
– Больше Роквуд не выдержал, да?
– Да, – ответил Гурли. – Ему не понравилась планета, и он с понижением в должности перевелся куда-то в другое место. По правде говоря, я не очень то жалел об этом. Нервный субъект, все время раздавал приказания, чтобы показать, кто здесь главный.
– А Валкаренья? – спросил я.
Гурли улыбнулся:
– Дино? Дино молодец, лучше всех. Он хороший администратор и знает это. Он здесь всего два месяца, но уже очень много сделал и завел кучу друзей. Он со всеми на ты. Люди это любят.
Я читал его чувства и прочел искренность. Значит, Гурли с большой теплотой относится к Валкаренье. Помощник верил в то, что говорил.
У меня были еще вопросы, но я не успел их задать. Гурли вдруг встал.
– Мне не следует задерживаться, – сказал он. – Вы ведь хотите отдохнуть? Приходите наверх часа через два, и мы все обсудим. Вы знаете, где лифт?
Мы кивнули, и Гурли ушел. Я повернулся к Лианне:
– Что ты думаешь?
Откинувшись на подушку, она изучала потолок.
– Не знаю, – ответила она. – Я не прощупывала его. Интересно, почему у них было так много администраторов? И зачем им понадобились мы?
– Мы Одаренные, – улыбаясь, сказал я. – Да, с большой буквы. Мы с Лианной прошли проверку и зарегистрированы как Одаренные в области психологии, в подтверждение нам выданы патенты.
– Ага, – согласилась Лия, повернулась на бок и улыбнулась в ответ. На этот раз не как вампир, а как сексуальная кошечка.
– Валкаренья хочет, чтобы мы немного отдохнули, – сказал я. – Возможно, неплохая идея.
Лия вскочила с кровати.
– Прекрасно, – сказала она, – но кровати надо переставить.
– Мы можем их сдвинуть.
Она опять улыбнулась. Мы сдвинули кровати.
И немного поспали. Под конец.
Когда мы проснулись, багаж стоял за дверью.
Мы переоделись, но, памятуя о нелюбви Валкареньи к помпезности, выбрали костюмы попроще. Лифт поднял нас на самый верхний этаж Башни.
Кабинет администратора планеты мало походил на кабинет. В нем не было письменного стола, не было и других атрибутов подобных помещений. Только бар, ворсистые голубые ковры, в которых нога утопала по щиколотку, да шесть или семь стоящих в разных местах стульев. Плюс залитый солнцем простор и окружающая нас со всех сторон планета Шки. Здесь все четыре стены были из цветного стекла.
Валкаренья и Гурли ждали нас, и Валкаренья сам исполнял обязанности бармена. Незнакомый напиток оказался прохладным, пряным, ароматным и хорошо освежал. Я с удовольствием потягивал его. Почему-то мне нужно было взбодриться.

– Шкинское вино, – с улыбкой сказал Валкаренья, отвечая на невысказанный вопрос. – У него есть название, просто я еще не могу его выговорить. Но дайте срок. Я здесь всего два месяца.
– Вы учите шкинский? – удивленно спросила Лия.
Я знал, почему она так удивлена. Шкинский очень труден для людей, а туземцы с поразительной ловкостью усваивают язык Земли. Большинство людей радостно мирятся с этим и избавляют себя от трудности изучения иноплеменного языка.
– Это поможет мне постичь их образ мыслей, – сказал Валкаренья. – По крайней мере так считается. – Он улыбнулся.
Я снова прочитал его чувства, хотя и с большим трудом. При физическом контакте все проявляется ярче. Я снова уловил на поверхности несложную эмоцию – на этот раз гордость. Смешанную с удовольствием. Последнее, видимо, от вина. В глубине ничего.
– Как бы этот напиток ни назывался, он мне нравится, – сказал я.
– Шкины производят разнообразные напитки и продукты питания, вставил Гурли. – Мы уже экспортируем многие товары и отбираем еще. У них будет хороший рынок.
– Сегодня вечером вам представится возможность попробовать и другие местные продукты, – сказал Валкаренья. – Я устрою вам экскурсию с остановкой в Городе шкинов. Для поселения такого размера, как наше, здесь довольно интересная ночная жизнь. Я сам буду вашим экскурсоводом.
– Заманчиво, – одобрил я.
Лия тоже улыбалась. Экскурсия говорила о необычном проявлении внимания к нам. Большинство Обыкновенных чувствовали себя неловко в компании Одаренных и спешили получить от нас то, что им надо, а потом столь же поспешно от нас отделаться. Они определенно не хотели с нами общаться.
– Теперь о деле, – опуская бокал и подаваясь вперед, сказал Валкаренья. – Вы читали о культе Единения?
– Какая-то шкинская религия, – ответила Лия.
– Единственная религия шкинов, – поправил ее Валкаренья. – Здесь все верующие. И ни одного еретика.
– Мы читали об этом в материалах, которые вы нам прислали, – сказала Лия. – В числе прочих сведений.
– Что вы об этом думаете?
Я пожал плечами:
– Жестоко. Примитивно. Но не хуже других культов, о которых я читал. В конце концов, шкины не так уж развиты. На Старой Земле тоже были культы с человеческими жертвоприношениями.
Валкаренья покачал головой и посмотрел на Гурли.
– Нет, вы не понимаете, – ставя бокал на ковер, начал Гурли. – Я изучаю их религию шесть лет. История не знала ничего подобного. Здесь ничто не напоминает культы Старой Земли, нет, сударь. Или известные нам культы других планет. И неверно сравнивать Единение с человеческими жертвоприношениями, просто неверно. Согласно религиям Старой Земли, чтобы умилостивить богов, надо принести им в дар одну-две упирающиеся жертвы. Убить горстку во имя благополучия миллионов. И эта горстка, как правило, возражала. У шкинов не так. Сосун забирает всех. И все идут охотно. Как завороженные, шкины уходят в пещеры, чтобы быть съеденными этими кровопийцами. В сорок лет каждый шкин становится Посвященным и до пятидесяти приходит к Конечному Единению.
Я был в замешательстве.
– Хорошо, – согласился я. – Полагаю, разница налицо. Ну и что? В чем трудность? Да, Единение – жестокая штука по отношению к шкинам, но это их дело. Их религия ничем не хуже ритуального каннибализма хранганцев, разве не так?
Валкаренья допил вино, встал и направился к бару. Вновь наполняя бокал, он небрежно сказал:
– Насколько мне известно, хранганский каннибализм имеет приверженцев среди людей.
Лию эти слова потрясли. Меня тоже. Я выпрямился и вытаращил глаза.
– Что?
Валкаренья с бокалом в руке вернулся на свое место.
– Новообращенные люди принимают религию Единения. Несколько десятков уже прошли инициацию и стали Посвященными. Никто из них пока не достиг Конечного Единения, но это вопрос времени.
Валкаренья сел и посмотрел на Гурли. Мы тоже.
Долговязый белобрысый помощник продолжил рассказ:
– Первое обращение произошло около семи лет назад. Почти за год до моего появления здесь и через два с половиной года после того, как была открыта планета и построено поселение. Парень по фамилии Мэгли. Психоаналитик, работал в тесном контакте со шкинами. Два года он был единственным. Потом их стало несколько, в следующем году прибавилось еще. И с тех пор количество все время растет. Один был большой шишкой. Фил Густаффсон.
Лия посмотрела на Гурли:
– Администратор планеты?
– Он самый, – ответил Гурли. – У нас сменилось много администраторов. Густаффсон приехал после Роквуда, когда тот не выдержал. Высокий, широкоплечий, немного ворчливый – этакий старый служака. Все его любили. Незадолго до этого он потерял жену и детей, но, глядя на него, вы бы никогда не догадались. Он всегда был такой энергичный, веселый. Ну вот, он заинтересовался шкинской религией, начал с ними разговаривать. Беседовал с Мэгли и некоторыми другими новообращенными. Даже ездил смотреть на Сосуна. На время это совершенно выбило его из колеи. Но в конце концов он справился с потрясением и вернулся к своим исследованиям. Я работал вместе с ним, но даже не догадывался, что у него на уме. Немногим более года назад он принял веру шкинов. Теперь он Посвященный. Никто не добивался этого так быстро. Я слышал в Городе шкинов, что его даже могут в спешном порядке допустить к Конечному Единению. Ну, Фил пробыл здесь администратором дольше всех. Люди любили его, и когда он перешел в шкинскую веру, многие друзья последовали за ним. Число новообращенных увеличивается.
– Приближается к одному проценту населения и возрастает, – сказал Валкаренья. – Цифра как будто ничтожная, но вспомните, что за этим стоит. Один процент людей в нашем поселении выбирает религию, предусматривающую очень неприятный способ самоубийства.
Лия перевела взгляд с Валкареньи на Гурли и обратно.
– Почему об этом никто не доложил?
– Следовало бы, – сказал Валкаренья. – Но сменивший Густаффсона Стюарт до смерти боялся скандала. Закон не запрещает людям принимать инопланетную религию, и Стюарт посчитал, что проблем нет. Он сообщал по общей форме о проценте новообращенных, и никто наверху даже не побеспокоился соотнести эти цифры с общим количеством населения и припомнить, в какую веру обращаются эти люди.
Я допил бокал и поставил его на пол.
– Продолжайте, – попросил я Валкаренью.
– Я определяю создавшееся положение как сложное, – сказал он. – Мне все равно, насколько незначительно количество этих людей, меня тревожит сама мысль о том, что человеческое существо может позволить Сосуну сожрать себя. С тех пор как я вступил в должность, у меня работает группа психологов, но они ни к чему не пришли. Мне нужны Одаренные. Я хочу, чтобы выяснили, почему люди принимают такую веру. Тогда я смогу овладеть ситуацией.
Странная задача, но сформулирована довольно четко. Для верности я прочитал чувства Валкареньи. В этот раз его эмоции были сложнее, но не намного. Преобладала уверенность: он был убежден, что мы сможем разгадать загадку. Ощущалась настоящая заинтересованность, не было ни страха, ни малейшего намека на обман. И снова я не смог ничего выловить из глубины. Если в душе Валкаренья и испытывал смятение, то очень хорошо это скрывал.
Я взглянул на Лианну. Она неуклюже притулилась на стуле, зажав в руке бокал с вином. Читает мысли. Потом расслабилась, посмотрела на меня и кивнула.
– Хорошо, – согласился я. – Думаю, мы справимся.
Валкаренья улыбнулся.
– Я не сомневался, – сказал он. – Я только не знал, захотите ли вы. Но на сегодня хватит дел. Я обещал вам вечер в городе, а я всегда стараюсь выполнять свои обещания. Через полчаса я встречу вас внизу, в вестибюле.
У себя в номере мы облачились в более нарядную одежду. Я надел темно-синюю куртку, широкие белые брюки и неброский клетчатый шарф. Не последний крик моды, но я надеялся, что последний до планеты Шки еще не дошел. Лия натянула шелковистый белый комбинезон, разрисованный тонкими синими линиями, которые от тепла тела начинали струиться, образуя чувственные узоры. Рисунок делал ее тонкую фигурку воплощением порока. Наряд довершала синяя накидка.
– Валкаренья странный, – завязывая ленты накидки, сказала Лия.
– Да? – Я сражался с «молнией» на куртке, никак не желавшей застегиваться. – Что-нибудь уловила, когда читала его мысли?
– Нет, – ответила Лия. Она закончила поправлять накидку и теперь любовалась собой в зеркале. Потом быстро повернулась ко мне, и накидка закружилась вместе с ней. – В том-то и дело! Он думал именно то, что говорил. Ну конечно, слова немного другие, но ничего особенного. Его ум сосредоточился на том, что мы обсуждали, а дальше – стена. – Она улыбнулась. – Не выдал ни одну страшную заветную тайну.
Я наконец справился с «молнией».
– Так, – сказал я. – Ладно, сегодня вечером тебе представится еще одна возможность.
Лия скорчила рожицу.
– К чертям все возможности. Я не читаю мысли в свободное от работы время. Это нечестно. Кроме того, это большое напряжение. Хотела бы я читать мысли так же легко, как ты чувства.
– Это цена Дара, – заметил я. – У тебя выдающийся Дар, ты платишь более высокую цену. – Я поискал в нашем багаже накидку для себя, ничего подходящего не нашел и решил обойтись без нее. Все равно накидки уже вышли из моды. – Я тоже не многого добился. Все это можно было определить по выражению его лица. У него, должно быть, очень дисциплинированный ум. Но я его прощаю. Он угощает хорошим вином.
Лия кивнула:
– Да! Мне оно помогло. Я проснулась с головной болью, а от вина все прошло.
– Может, ты плохо переносишь высоту? – предположил я.
Мы направились к двери.
Вестибюль был пуст, но Валкаренья не заставил долго себя ждать. На сей раз он прикатил на собственном аэромобиле: помятой черной развалине, которая, очевидно, уже почти отслужила свой срок. Гурли не отличался общительностью, но рядом с Валкареньей сидела женщина, восхитительная пепельная блондинка по имени Лори Блэкберн. Она выглядела даже моложе Валкареньи, лет на двадцать пять.
Когда мы взлетели, солнце садилось. Далекий горизонт напоминал пышный гобелен, расцвеченный красным и оранжевым, с равнины дул прохладный ветерок. Валкаренья не стал включать кондиционер, а просто опустил стекло, и мы смотрели, как город погружается в сумерки.
Мы обедали в шикарном ресторане, отделанном в бальдурском стиле. («Это чтобы мы чувствовали себя как дома», – подумал я.) Кухня же была космополитичной в полном смысле слова. Приправы, зелень и способы приготовления как на Бальдуре. Мясо и овощи – местные. Интересное сочетание. Валкаренья заказал еду на всех, и мы попробовали около десятка разных блюд. Больше всего мне понравилась крошечная шкинская птичка, приготовленная в кисло-соленом соусе. Порция маленькая, но вкус потрясающий. За едой мы распили три бутылки вина: шкинское, которое мы уже пробовали днем, фляжку охлажденного валтаарского с Бальдура и настоящее бургундское со Старой Земли.

Беседа быстро оживилась; Валкаренья был прирожденным рассказчиком и также хорошим слушателем. Разумеется, в итоге разговор перешел на Шки и шкинов. Начала Лори. Она провела на планете почти полгода, готовилась к сдаче экзаменов на получение ученой степени по специальности «внеземная антропология». Лори пыталась выяснить, почему развитие шкинской цивилизации затормозилось на много тысячелетий.
– Вы же знаете, они старше нас, – говорила Лори. – Когда люди еще не умели пользоваться топором, у них уже были города. Это шкинские астронавты должны были наткнуться на первобытных людей, а не наоборот.
– Есть какие-нибудь объяснения? – спросил я.
– Да, но ни одного общепринятого, – ответила она. – Например, Каллен указывает на отсутствие тяжелых металлов. Это важно, но можно ли сказать, что в этом все дело? Фон Хэмрин утверждает, что шкинам недоставало конкуренции. На планете нет крупных плотоядных, вот вид и не выработал необходимой агрессивности. Но Хэмрина сразу раскритиковали.
На Шки вовсе не такая уж тишь да гладь, многие шкины никогда бы не достигли теперешнего уровня. Кроме того, кто такой Сосун, если не плотоядное животное? Он же их ест.
– А вы сами что думаете? – спросила Лия.
– Я думаю, это как-то связано с религией, но еще не до конца выяснила как. Дино помогает мне разговаривать со шкинами, и они довольно откровенны, но исследования идут нелегко. – Она вдруг запнулась и строго посмотрела на Лию. – По крайней мере у меня. Наверное, у вас пошло бы легче.
Мы уже это слышали. Обыкновенные часто считают, что Одаренные несправедливо пользуются преимуществом, и такая точка зрения вполне понятна. Мы действительно пользуемся преимуществом. Но Лори не возмущалась. Она говорила грустным задумчивым тоном, в ее словах не было желания задеть.
Валкаренья наклонился вперед и одной рукой обнял ее.
– Эй! Довольно говорить о работе, – сказал он. – Роб и Лия до завтрашнего дня не должны думать о шкинах.
Лори посмотрела на него и робко улыбнулась.
– Хорошо, – с готовностью произнесла она. – Я увлеклась. Извините.
– Все в порядке, – сказал я. – Это интересная тема. Пройдет день-другой, и, быть может, мы тоже ею загоримся.
Лия согласно кивнула и добавила, что, если наши изыскания подтвердят теорию Лори, она первая об этом узнает. Я почти не слушал. Я знаю, что невежливо читать чувства Обыкновенных, когда отдыхаешь в их компании, но порой не могу удержаться. Валкаренья обнял Лори и мягко привлек ее к себе. Мне стало интересно.
И я поспешно, испытывая чувство вины, стал читать. Валкаренья был очень весел, возможно, слегка пьян, чувствовал себя уверенно и стремился оказывать покровительство другим. Хозяин положения. Но в душе Лори смешалось множество эмоций: нерешительность, подавленный гнев, уходящий страх. И любовь, непростая, но очень сильная. Вряд ли эта девушка пытала такое чувство ко мне или к Лие. Она любила Валкаренью.
Я пошарил под столом, ища руку Лии, и нашел ее колено. Я нежно сжал его, она взглянула на меня и улыбнулась. Она не читала, это хорошо. Меня почему-то беспокоила любовь Лори к Валкаренье, и я был очень рад, что Лия не заметила мою досаду.
Мы быстро допили вино, и Валкаренья оплатил счет. Потом он встал.
– Вперед! – призвал он. – Вечер хорош, и мы должны посетить достопримечательности. Никаких голографических представлений и прочей скуки, хотя театров в городе достаточно. Следующим номером программы было казино. Не будь на Шки узаконены азартные игры, Валкаренья узаконил бы их своей властью. Он взял фишки, и я ему проиграл, и Лори тоже проиграла. Лии нельзя было играть: у нее слишком могучий дар. Валкаренья выиграл по-крупному, он замечательный игрок в «мысленный волчок», и в традиционных играх тоже хорош.
Потом мы поехали в бар. Снова напитки плюс местные развлечения, которые оказались лучше, чем я ожидал.
Когда мы вышли, было совсем темно, и я решил, что экскурсия подходит к концу. Валкаренья удивил нас. Мы снова залезли в машину, он пошарил под пультом, вытащил коробку с отрезвляющими таблетками и передал ее нам.
– Ну здрасьте, – возмутился я. – Вы ведете машину. А мне это зачем? Я просто сел и сижу.
– Я собираюсь показать вам, Роб, настоящее шкинское зрелище, – сказал он. – И не хочу, чтобы вы делали грубые замечания или бросались на туземцев. Возьмите таблетку.
Я взял таблетку, и гул в голове стал затихать. Валкаренья уже поднял аэромобиль в воздух. Я откинулся на спинку сиденья и обнял Лию, она положила голову мне на плечо.
– Куда летим? – спросил я.
– В Город шкинов, – не оглядываясь, ответил Валкаренья, – в их Великий Чертог. Сегодня вечером там Собрание, и я подумал, что вам это будет интересно.
– Там будут говорить по-шкински, – вставила Лори, – но Дино переведет. Я тоже немного знаю язык и помогу, если он что-нибудь пропустит.

Лия была взволнована. Разумеется, мы читали о Собрании, но не ожидали, что увидим это торжественное действо в первый же день. Собрания были религиозным обрядом, своеобразной общей исповедью паломников, желающих вступить в ряды Посвященных. Паломники ежедневно прибывали в Город на Холмах, но Собрания проводились только три-четыре раза в год, когда набиралось требуемое количество ожидающих инициации.
Аэромобиль почти бесшумно летел над ярко освещенным городом, над огромными, играющими десятками красок фонтанами и красивыми светящимися арками, по которым словно струился жидкий огонь. Нам встретилось еще несколько машин. Время от времени мы пролетали над гуляющими по широким аллеям пешеходами. Но большинство людей были внутри, из окон домов лился свет и доносилась музыка.
Внезапно характер местности изменился. Ровная земля теперь то шла под уклон, то вздымалась, холмы встали перед нами, потом позади, огни погасли. Широкие аллеи сменились покрытыми гравием и пылью темными дорогами, стеклянные и металлические купола, выстроенные в модном псевдошкинском стиле, уступили место своим кирпичным предкам. Город шкинов спокойнее города людей, и в большинстве домов было темно и тихо.

Потом перед нами возник кирпичный пригорок больше других, почти холм с огромной дверью-аркой и рядом узких стрельчатых окон. Из окон сочился свет, слышался шум, снаружи стояли шкины.
Я вдруг осознал, что, хотя пробыл на планете почти целый день, первый раз вижу шкинов. С воздуха да еще ночью я не мог их хорошо рассмотреть. Но я их видел. Они меньше людей – самый высокий был ростом около пяти футов, у них большие глаза навыкате и длинные руки. Больше я ничего не мог сказать, глядя сверху.
Валкаренья посадил машину у Великого Чертога, и мы вылезли наружу. Шкины появлялись с разных сторон и один за другим входили в арку, но большинство было уже в Чертоге. Мы встали в небольшую очередь у входа, и никто даже не обратил на нас внимания, кроме одного типа, который тонким писклявым голосом окликнул Валкаренью, назвав его «Дино». У Валкареньи даже здесь были друзья.
Мы вошли в громадный зад, посреди которого возвышался громоздкий, грубо сколоченный помост, окруженный огромной толпой шкинов. Свет шел от укрепленных вдоль стен и установленных на высоких столбах вокруг помоста факелов.
Кто-то говорил, и все большие глаза навыкате смотрели на говорящего. Кроме нашей четверки, людей в Чертоге не было.
Выступающий, ярко освещенный факелами толстый шкин средних лет медленно двигал руками в такт словам, как будто пребывал в гипнотическом трансе. Его речь состояла из свиста, храпа и мычания, так что я не особо прислушивался. Он стоял слишком далеко, и я не мог прочитать его чувства. Оставалось только изучать его внешность и внешность шкинов, стоящих рядом. Все они были безволосы, с нежной оранжевой кожей, изборожденной мелкими морщинками. Они носили простые сорочки из грубой разноцветной ткани, и мне было трудно отличить мужчину от женщины.
Валкаренья повернулся ко мне и зашептал, стараясь не повышать голоса.
– Это крестьянин. Он рассказывает, как далеко он продвинулся и какие перенес испытания в жизни.
Я огляделся. Шепот Валкареньи был единственным звуком, нарушавшим тишину в зале. Все остальные молчали и едва дышали, устремив глаза на помост.
– Он говорит, что у него четыре брата, – продолжал Валкаренья. – Двое уже достигли Конечного Единения, один Посвященный. Еще один, младший, теперь владеет их землей. – Валкаренья нахмурился. – Этот шкин больше не вернется на свою землю, – сказал он погромче, – но он рад этому.
– А что, плохой урожай? – ехидно спросила Лия.
Она тоже прислушивалась к шепоту Валкареньи. Я сурово посмотрел на нее.
Шкин продолжал говорить. Валкаренья, спотыкаясь, переводил:
– Сейчас он рассказывает о своих прегрешениях, о поступках, которых стыдится, о самых мрачных тайнах своей души. Временами он был невоздержан на язык, он тщеславен, однажды он ударил младшего брата. Теперь он говорит о своей жене и других женщинах, которых он знал. Он много раз изменял жене и жил с другими женщинами. В юношестве он занимался скотоложством, так как боялся женщин. В последние годы он лишился мужской силы и уступил свою жену брату.
И так далее, и так далее, невероятные подробности, подробности потрясающие и пугающие. Все самое интимное выставлялось напоказ, все тайное становилось явным. Я стоял и слушал шепот Валкареньи, поначалу ошеломленный, но под конец вся эта грязь мне надоела. Я изнывал от нетерпения. Вряд ли я знал о каком-нибудь человеке хотя бы половину того, что мне стало известно об этом крупном, толстом шкине. Потом мне стало интересно, знает ли Лианна благодаря своему Дару о ком-нибудь хотя бы половину того, что мы сейчас услышали. Говорящий как будто хотел, чтобы мы все здесь и сейчас прожили вместе с ним его жизнь.

Казалось, эти излияния длятся уже много часов, но в конце концов он все же стал закругляться.
– Теперь он говорит о Единении, – шептал Валкаренья. – Он станет Посвященным, он счастлив, он столько лет этого желал. Его страдания прекратятся, его одиночество кончится, скоро он будет ходить по улицам священного города и ощущать свою радость в колокольном звоне, а затем наступит Конечное Единение. Он встретится со своими братьями в загробной жизни.
– Нет, Дино, – зашептала Лори, – перестань применять к его речи человеческие понятия. Он говорит, что станет своими братьями. Фраза подразумевает, что его братья станут им.
Валкаренья улыбнулся:
– Хорошо, Лори. Если ты так считаешь…
Толстый крестьянин вдруг сошел с помоста. Толпа зашевелилась, и место крестьянина занял другой шкин: гораздо ниже ростом, весь в морщинах, на месте одного глаза у него зияла дыра.
Он начал говорить, сначала запинаясь, а потом более уверенно:
– Это каменщик, он построил много куполов, он живет в священном городе. Много лет назад он упал с купола, и ему в глаз вонзилась острая щепка, так он потерял глаз. Боль была очень сильна, но через год он вернулся на работу, он не просил о досрочном Единении, он был очень храбрым, он гордится своим мужеством. У него есть жена, но детей у них нет, он сожалеет об этом, ему нелегко разговаривать с женой, они далеки друг от друга, даже когда вместе, и она плачет по ночам, об этом он тоже сожалеет, но он никогда ее не обижал и…

И опять это продолжалось часами. Во мне снова проснулось нетерпение, но я подавил его, потому что происходящее было очень важно. Я постарался сосредоточиться на словах Валкареньи и истории одноглазого шкина. Скоро я уже принимал ее так же близко к сердцу, как и окружавшие меня инопланетяне. Было жарко и душно, в куполе не хватало воздуха, моя куртка запачкалась и промокла – не только от моего пота, но и от пота тесно прижатых ко мне соседей. Но я не замечал этого.
Второй выступающий закончил свою речь тем же, что и первый: он долго восхвалял радость Посвящения и приближающееся Конечное Единение. Под конец мне уже почти не нужен был перевод Валкареньи, счастье слышалось в голосе шкина, сквозило в его дрожащей фигуре. А может, я безотчетно читал его чувства. Но я не могу читать на таком расстоянии, разве что душевное волнение объекта очень уж велико.
На помост взошел третий, он говорил громче других. Валкаренья не отставал.
– Это женщина. Она родила своему мужу восьмерых детей, у нее четыре сестры и три брата, всю жизнь она трудилась на земле, она…
Внезапно ее речь оборвалась – в конце длинного монолога она несколько раз резко свистнула. И умолкла. Все присутствующие, как один, засвистели в ответ. Великий Чертог наполнился жутковатым эхом, все шкины вокруг нас стали раскачиваться из стороны в сторону и свистеть. Женщина наблюдала за происходящим, приняв скорбную согбенную позу. Валкаренья начал переводить, но на чем-то споткнулся. Лори подхватила повествование.
– Женщина рассказала им о великой трагедии, – прошептала Лори. – Они свистят, чтобы выразить свое горе, показать, что они разделяют ее боль.
– Да, они выражают сочувствие, – снова заговорил Валкаренья. – Когда она была молода, заболел ее брат, и казалось, состояние его ухудшалось день ото дня. Родители велели ей отвезти брата на священные холмы, но она ехала неосторожно, и колесо телеги сломалось, и ее брат умер на равнине. Он умер, не обретя Единения. Она винит в этом себя.
Женщина снова начала рассказ. Приблизив к нам лицо, Лори переводила еле слышным шепотом:
– Она опять говорит, что ее брат умер. Она подвела его, лишила его Единения, теперь он оторван от всех и одинок, и не ушел… не ушел…
– В загробную жизнь, – сказал Валкаренья. – Не ушел в загробную жизнь.
– Я не уверена, что это правильно, – проговорила Лори. – Это понятие…
Валкаренья прижал палец к губам.
– Слушай! – сказал он. И стал переводить дальше.
Женщина говорила дольше других, и ее история была самой мрачной. Но Валкаренья положил руку мне на плечо, а другой махнул в направлении выхода.
Прохладный ночной воздух словно окатил меня ледяной водой, и я вдруг понял, что до нитки промок от пота. Валкаренья быстро зашагал к аэромобилю. Позади нас продолжалось Собрание – шкины, казалось, не знали усталости.
– Собрания длятся несколько дней, иногда недель, – сказала Лори, когда мы забрались в машину. – Шкины сменяют друг друга (они стараются не пропустить ни слова, но утомление рано или поздно берет свое, и они ненадолго уходят отдохнуть, а потом возвращаются). Большая доблесть простоять все Собрание без сна.
Валкаренья сразил нас наповал.
– Когда-нибудь я это попробую сделать, – сказал он. – Я никогда не выдерживал больше нескольких часов, но думаю, если накачать себя лекарствами, можно выдержать. Наше участие в обрядах шкинов будет способствовать большему взаимопониманию между ними и людьми.
– Да? Возможно, Густаффсон думал так же, – предположил я.
Валкаренья беспечно засмеялся:
– Ну, я не собираюсь участвовать таким образом.
Мы летели домой в сонном молчании. Я потерял счет времени, но мое уставшее тело говорило, что скоро уже рассвет. Лия прижалась ко мне и свернулась калачиком, вид у нее был измученный и опустошенный, она дремала. Я тоже.
Мы вышли из аэромобиля и поднялись в лифте. Я ничего не соображал. Забытье пришло быстро, очень быстро.
В ту ночь мне снился сон. Кажется, хороший сон, но с наступлением утра он исчез, оставив лишь пустоту и ощущение утраты. Проснувшись, я долго лежал, уставясь в потолок и одной рукой обнимая Лию, и пытался вспомнить свой сон. Но ничего не вспомнил.
Вместо сна я припомнил Собрание и снова перебрал в памяти все подробности. Наконец я высвободил руку и встал с постели. Ночью мы затемнили стекло, и в комнате все еще стоял мрак. Но я легко нашел нужные кнопки и впустил струйку утреннего света.
Лия спросонок стала невнятно возмущаться и повернулась на другой бок, явно не желая вставать. Я оставил ее в спальне и пошел в библиотеку поискать книгу о шкинах, что-нибудь более обстоятельное, чем присланный нам материал. Мне не повезло. Библиотека предназначалась для развлечения, а не для работы.
Я нашел видеоэкран и нажал кнопку кабинета Валкареньи. Ответил Гурли.
– Привет, – сказал он. – Дино так и думал, что вы позвоните. Его сейчас здесь нет. Он выступает третейским судьей в споре о торговом соглашении. Что вы хотите?
– Мне нужны книги, – все еще сонным голосом произнес я. – Что-нибудь о шкинах.
– Ничем не могу помочь, – ответил Гурли. – Их нет. Множество статей, исследований и монографий, но ни одной исчерпывающей книги. Я собираюсь написать такую, но еще не приступал к работе. Вот Дино и решил, что я смогу заменить вам справочник.
– Да?
– Какие у вас вопросы?
Я попытался сформулировать вопрос, но не смог.
– Ничего особенного, – пожимая плечами, сказал я. – Просто я хотел получить общие представления, ну, может, побольше о Собраниях…
– Мы можем поговорить об этом позже, – сказал Гурли. – Дино решил, что вы захотите начать сегодня работу. Если пожелаете, мы пригласим нужных людей в Башню. Или вы сами пойдете к ним?
– Мы пойдем сами, – быстро ответил я.
Когда людей приглашают для беседы, это все портит. Они начинают волноваться, и это волнение перекрывает все интересующие меня эмоции; мысли при этом тоже текут по-другому, создавая трудности для Лианны.
– Прекрасно, – одобрил Гурли. – Дино оставил вам аэромобиль. Спуститесь в вестибюль, и вы увидите его. Вам также дадут ключи, чтобы вы могли пройти прямо сюда, в кабинет, не теряя времени на разговоры с секретарями и прочие формальности.
– Спасибо, – сказал я. – Поговорим позже. – Я выключил видеоэкран и пошел обратно в спальню.
Лия сидела в постели, простыня закрывала ее до пояса. Я сел рядом и поцеловал ее. Она улыбнулась, но не ответила.
– Эй! Что случилось? – спросил я.
– Голова болит, – сказала Лия. – Я думала, отрезвляющие таблетки избавляют и от похмелья.
– Так и должно быть. Моя подействовала очень хорошо. – Я подошел к стенному шкафу, решая, что бы надеть. – У нас здесь должны быть таблетки от головной боли. Не сомневаюсь, что Дино не забыл снабдить нас всем необходимым.
– Гм! Да. Брось мне какую-нибудь одежду.
Я вытащил один из ее комбинезонов и кинул его через всю комнату.
Пока я одевался, Лия кое-как натянула комбинезон и побрела в ванную.
– Вот это уже лучше, – сказала она. – Ты прав, Дино не забыл о лекарствах.
– Он все делает основательно.
Лия улыбнулась.
– Но Лори знает язык лучше. Я читала ее мысли. Дино сделал несколько ошибок в переводе.
Я так и думал. Это ни в коей мере не подрывало авторитет Валкареньи, ведь из их слов следовало, что в распоряжении Лори было лишних четыре месяца. Я кивнул.
– Еще что-нибудь вычитала?
– Нет. Я пыталась прощупать выступающих, но расстояние было слишком велико. – Она подошла и взяла меня за руку. – Куда отправимся сегодня?
– В Город шкинов, – ответил я. – Давай поищем кого-нибудь из этих… Посвященных. На Собрании я никого не заметил.
– И я. Эти Собрания для шкинов, которые только хотят стать Посвященными.
– Да, так говорят. Пошли.
Мы вышли. Остановились на четвертом этаже позавтракать в закусочной, потом служащий в вестибюле показал нам наш аэромобиль. Зеленая четырехместная быстроходная машина, самая обыкновенная, самая неприметная.

Можно было сразу полететь в Город шкинов, но я подумал, что мы лучше почувствуем общее настроение, если пройдемся пешком. Поэтому я посадил аэромобиль за первой же грядой холмов, и мы пошли.
Город людей казался почти пустым, а Город шкинов жил своей жизнью. Шкины спешили по покрытым гравием улицам, деловито сновали туда-сюда с грузом кирпичей, с корзинами, наполненными фруктами и одеждой. И повсюду были дети, бегавшие большей частью голышом: эти неугомонные оранжевые мячики прыгали вокруг нас, свистели, фыркали, ухмылялись и время от времени дергали нас за одежду. Дети выглядели не так, как взрослые. Несколько клочков рыжеватых волос, кожа гладкая, без морщинок. Только дети и обращали на нас внимание. Взрослые шкины торопились по своим делам и одаряли нас случайными дружелюбными улыбками. Было ясно, что люди не такие уж редкие гости на улицах Города.
Жители Города передвигались в основном пешком, но встречались также небольшие деревянные повозки. Шкинское тягловое животное похоже на большую зеленую собаку явно больного вида. Их запрягают парами, они тянут повозку и не переставая жалобно хнычут. Неудивительно, что люди прозвали их нытиками. Вдобавок они постоянно испражняются. Эта вонь, смешанная с запахом продаваемой вразнос из корзин пищи и запахом самих шкинов, придает городскому воздуху резкий «аромат».
Вдобавок на улицах стоял несмолкаемый гам. Дети свистели, взрослые шкины громко беседовали друг с другом, издавая мычание, завывания и писк; нытики скулили; повозки, дребезжа, катились по гравию. Мы с Лией шли молча рука об руку, приглядываясь, прислушиваясь, принюхиваясь и… читая.
Я вошел в Город шкинов и раскрылся им навстречу, я пропускал через себя все, не сосредоточиваясь на чем-то одном. Я был в водовороте эмоций: шкины приближались – и их чувства накатывали на меня; проходили мимо – и чувства исчезали вдали. Чувства захлестывали меня со всех сторон вместе с кружившимися детьми. Я плавал в море впечатлений. И они потрясли меня.
Они потрясли меня потому, что все было так знакомо. Я и раньше читал чувства других существ. Иногда с трудом, иногда с легкостью, но всегда это было неприятно. У хранганцев озлобленные души, полные ненависти и горечи, и когда я заканчиваю чтение, то чувствую какое-то отвращение. Чувства финдайи настолько слабы, что я едва могу их прочитать. Дамуши… совсем другие. Они испытывают сильные переживания, но я не знаю названий для их эмоций.
А шкины… я как будто гулял по улице на Бальдуре. Нет, это больше похоже на одну из Затерянных Колоний, человеческое население которых опустилось до варварства и забыло о своем происхождении. Здесь кипят человеческие страсти, первобытные и неподдельные, но не такие утонченные, как на Старой Земле или на Бальдуре. То же и у шкинов: возможно, они примитивны, но так понятны. Я ощущал их радость и печаль, зависть и гнев, тоску и боль. Ту же опьяняющую смесь, которая вливается в меня везде, где я открываю ей свое сердце.
Лия тоже читала. Я чувствовал, как напряглась ее рука, лежавшая в моей. Потом рука снова расслабилась. Я повернулся к Лие, и она увидела в моих глазах вопрос.
– Они люди, – сказала она. – Они как мы.
Я кивнул.
– Вероятно, параллельная эволюция. Шки – это что-то вроде древнего подобия Земли с некоторыми мелкими различиями. Но ты права. Они больше похожи на людей, чем все остальные существа, которых мы встречали в космосе. – Я обдумал это соображение. – Это ответ на вопрос Дино? Если они похожи на нас, следовательно, их религия более привлекательна людям, чем по-настоящему чуждые верования.
– Нет, Роб, – сказала Лия. – Я так не думаю. Наоборот. Если они похожи на нас, неясно, почему они так охотно идут умирать. Понимаешь?
Конечно, она была права. В прочитанных мною эмоциях не было склонности к самоубийству, не было психической неуравновешенности, не было ничего ненормального. Однако каждый шкин приходит к Конечному Единению.
– Надо сосредоточиться на ком-нибудь одном, – предложил я. – Этот поток мыслей и чувств никуда не приведет.
Я огляделся в поисках подходящего объекта, но тут раздался звон колокольчиков.
Они звенели где-то слева от нас, их звук почти растворялся в общем городском шуме. Я потянул Лию за руку, мы побежали по улице и нырнули в первый же просвет между куполами.

Колокольчики были все еще впереди, и, срезав угол, мы пробежали через чей-то двор и перелезли через низкую зеленую изгородь. За ней оказался еще один двор, выгребная яма, еще купола и, наконец, улица. Там мы нашли тех, кто звонил в колокольчики.
Их было четверо, все Посвященные в длинных одеяниях из ярко-красной ткани, волочившихся по пыльной дороге. В каждой руке эти шкины держали по большому бронзовому колокольчику. Посвященные непрестанно звонили, размахивая длинными руками, и резкие, лязгающие звуки заполняли улицу. Все четверо были пожилые и, как все шкины, безволосые и покрытые множеством мелких морщинок. Они очень широко улыбались, и проходящие мимо шкины помоложе улыбались им в ответ.
На головах у Посвященных сидели Сосуны.
Я ожидал увидеть нечто отвратительное. Но нет. Зрелище слегка тревожило меня, но потому только, что я понимал его значение. Паразиты напоминали яркие шарики малинового желе размером от родинки, пульсирующей на затылке одного из шкинов, до огромной липкой шевелящейся подушки, которая покрывала голову и плечи самого маленького, как живой капюшон. Сосун живет, потребляя питательные вещества, содержащиеся в крови шкинов.
И медленно, очень медленно поглощая своего Посвященного.
Мы с Лией остановились в нескольких шагах от них и стали смотреть, как они звонят. У Лии было серьезное лицо, у меня, наверное, тоже. Все остальные улыбались, и колокольчики вызванивали песнь радости. Я крепко сжал руку Лии.
– Читай, – прошептал я.
Мы начали читать.
Я читал колокольчики. Не звон, нет, а ощущение колоколов, переживание колоколов, светлую, звенящую радость, гулкую, заливисто-серебристую звучность, песнь Посвященных, единство душ, при котором все сливаются в одно. И переживал то, что чувствуют Посвященные, когда звонят в колокольчики, их счастье и ожидание, восторг, с которым они шумно сообщают всем о своей удовлетворенности. Я ощущал идущие от них огромные горячие волны любви, страстной, плотской любви, одновременно мужской и женской; это была не слабая, разжиженная эмоция человека, любящего своих близких. Это была настоящая жаркая любовь, она пылала и зажигала меня, подступая к самому сердцу. Они любили себя, они любили всех шкинов, они любили Сосуна, они любили друг друга, они любили нас. Они любили нас. Они любили меня так же горячо и безоглядно, как Лия. И вместе с любовью я почувствовал их преданность и близость друг другу. Каждый из четверых был личностью, каждый отличался от других, но они думали как одно существо и были преданы Сосуну, и были все вместе и едины, хотя каждый оставался собой и никто из них не мог прочитать чувства других так, как их читал я.
А Лианна? Я отстранился от Посвященных, отключился от них и посмотрел на Лию. Она была бледна, но улыбалась.
– Они прекрасны, – тихим, нежным и удивленным голосом сказала Лия.
Я впитал всю излившуюся на меня любовь, но по-прежнему помнил, что люблю именно ее, что я часть ее, а она часть меня.
– Что… что ты прочла? – перекрикивая колокольный звон, спросил я.
Она помотала головой, будто стараясь прояснить свои мысли.
– Они любят нас, – ответила она. – Ты должен об этом знать, но я ощутила сама, как они любят нас. Это чувство такое глубокое. За этой любовью только любовь, а за ней еще – и так до самого конца. Их мысли тоже глубоки, и они не пытаются их скрыть. Мне кажется, я никогда не могла настолько полно прочитать мысли человека. Все выходит на поверхность сразу же, вся их жизнь, все их мечты, чувства, воспоминания, я только ловила все это, подхватывала при помощи чтения, взгляда. С людьми, с человеческими существами это так трудно. Из них нужно выуживать, с ними нужно бороться, но и тогда я не могу проникнуть очень глубоко. Ты знаешь, Роб, ты же знаешь. Ах, Роб!
Она повернулась и крепко прижалась ко мне, и я задержал ее в своих объятиях. Нахлынувший на меня поток чувств, похоже, захлестнул и ее. Дар Лии крупнее и глубже моего, и сейчас она была потрясена. Когда она прильнула ко мне, я прочитал ее чувства, я ощутил любовь, сильную любовь и изумление, и счастье, а еще страх, пронизывающие ее страх и тревогу.
Звон вокруг нас вдруг прекратился. Колокольчики один за другим перестали раскачиваться, и четверо Посвященных на мгновение застыли в молчании. Один из стоящих неподалеку шкинов подошел к ним с огромной, прикрытой тряпкой корзиной. Маленький Посвященный поднял тряпку, и на улицу хлынул аромат горячих пирожков с мясом. Каждый Посвященный взял из корзины по несколько пирожков, и скоро все они радостно закусывали, а продавец улыбался им во весь рот. Маленькая голая шкинская девочка подбежала к Посвященным и предложила фляжку с водой, они молча пустили ее по кругу.
– Что происходит? – спросил я Лию.
И прежде чем она ответила, я вспомнил. Это было в справке, которую прислал нам Валкаренья. Посвященные не работали. Сорок земных лет они жили как все и трудились в поте лица, но начиная с Посвящения и до Конечного Единения в их жизни были только радость и музыка, они бродили по улицам, звонили в колокольчики, разговаривали и пели, а другие шкины кормили и поили их.
Накормить Посвященного было большой честью, и шкин, который дал им пирожки с мясом, сиял от гордости и удовольствия.
– Лия, а теперь ты можешь прочитать их мысли? – прошептал я.
Она кивнула, уткнувшись подбородком мне в грудь, потом отодвинулась и устремила глаза на Посвященных, взгляд ее стал упорным и сверлящим, но потом снова смягчился. Она обернулась ко мне.
– Сейчас по-другому, – с удивлением сказала она.
– Как?
Она прищурилась в замешательстве.
– Не знаю. Они по-прежнему любят нас и всех. Но теперь их мысли… ну, более земные. Знаешь, в мозгу как будто ступеньки, и спускаться по ним нелегко. Посвященные сейчас что-то прячут, прячут даже от самих себя. Они не так открыты, как раньше. Они думают о еде, какая она вкусная. Это очень ярко выражено. Я словно сама попробовала эти пирожки. Но до сих пор было не так.
Меня вдруг осенило.
– Сколько здесь мыслящих существ?
– Четыре, – ответила Лия. – Они как-то связаны. Но непрочно. – Она смущенно замолчала и покачала головой. – Я хочу сказать, что они неясно чувствуют эмоции друг друга. Но не мысли, не такие тонкости. Я могу читать их мысли, а они не могут читать мысли друг друга. Каждый из них сам по себе. Раньше, когда они звонили в колокольчики, они были более близки, но индивидуальности не теряли.
Я был слегка разочарован.
– Четыре мыслящих существа, не одно?
– Гм… да. Четыре.
– А Сосун?
Еще одна гениальная идея. Если Сосун мыслит самостоятельно…
– Ничего, – сказала Лия. – Как растение или кусок ткани. Нет даже ощущения «да, я живу».
Это меня встревожило. Даже у низших животных есть смутное осознание собственного бытия, ощущение, которое Одаренные называют «да, я живу», обычно это только слабый проблеск, и, чтобы его заметить, нужен большой Дар. Но у Лии как раз большой Дар.
– Давай поговорим с ними, – предложил я.
Она кивнула, и мы подошли к жующим пирожки Посвященным.
– Здравствуйте, – не зная, как к ним обращаться, робко проговорил я. – Вы говорите на языке Земли?
Трое смотрели на нас с непонимающим видом. Но четвертый, маленький, чей Сосун напоминал подрагивающий красный капюшон, замотал головой вверх и вниз.
– Да, – тонким писклявым голосом ответил он.
Я вдруг забыл, что хотел спросить, но Лианна пришла мне на помощь.
– Вы знаете Посвященных людей? – спросила она.
Шкин осклабился.
– Все Посвященные едины, – сказал он.
– Ну да, конечно, но, может, вы знаете кого-нибудь, кто похож на нас? – спросил я. – Высокие, на голове волосы, кожа розовая или темная.
Я снова замешкался, теряясь в догадках, насколько этот старый шкин знает язык Земли, и с легким испугом наблюдая за его Сосуном.
Он замотал головой:
– Все Посвященные разные, но все едины, все одно целое. Некоторые похожи на вас. Вы хотите стать Посвященным?
– Нет, спасибо, – ответил я. – Где мне найти Посвященного человека?
Он снова замотал головой:
– Посвященные поют, звонят и гуляют по улицам священного города.
Лия читала его мысли.
– Он не знает, – сказала она. – Посвященные просто бродят и звонят в колокольчики. Они не придерживаются определенного маршрута, у них нет цели. Они идут куда глаза глядят. Одни путешествуют с собратьями, другие в одиночку; если встречаются две компании, образуется новая группа.
– Придется искать, – решил я.
– Ешьте, – предложил шкин.
Он порылся в корзине и вытащил два дымящихся пирожка с мясом. Один он сунул мне в руку, другой протянул Лии.
Я недоверчиво посмотрел на пирожок.
– Спасибо.
Свободной рукой я потянул Лию за рукав, и мы пошли прочь. Посвященные улыбнулись нам на прощание, и, прежде чем мы дошли до середины улицы, снова раздался колокольный звон.
Я все еще держал в руке пирожок, корочка жгла мне пальцы.
– Можно это есть? – спросил я Лию.
Она откусила кусочек от своего.
– А почему нельзя? Мы ведь вчера вечером ели их в ресторане. Я уверена, что, если бы местной пищей можно было отравиться, Валкаренья бы предупредил нас.
Логично. Я поднес пирожок ко рту и откусил на ходу. Он был горячий и свежий, и совсем не такой, как пирожки с мясом, которые мы ели накануне вечером. В ресторане нам подавали золотистые слойки, в меру приправленные апельсиновым соусом с Бальдура. Шкинский пирожок хрустел на зубах, с мяса, обжигая рот, стекал жир. Но пирожок был вкусный, а я проголодался, и скоро от него ничего не осталось.
– Узнала еще что-нибудь, когда читала мысли этого маленького? – с набитым ртом спросил я.
Она проглотила кусок и кивнула.
– Да. Он счастлив, даже больше, чем остальные. Он старше их. Он близок к Конечному Единению, для него это очень волнующее событие.
Она говорила в своей обычной беспечной манере. Чтение мыслей Посвященных, казалось, не оставляло последствий.
– Но почему? – размышлял я вслух. – Он готовится умереть. Почему он так счастлив?
Лия пожала плечами.
– К сожалению, у него не очень аналитический ум.
Я слизнул с пальцев оставшийся на них жир.
Мы стояли на перекрестке, вокруг нас во всех направлениях шныряли шкины, и ветер снова донес звон колокольчиков.
– Еще Посвященные, – сказал я. – Хочешь, пойдем к ним?
– А что мы выясним? Мы уже все знаем. Нам нужен Посвященный человек.
– Может, один из этой компании окажется человеком.
Я поймал уничтожающий взгляд Лии.
– Ха. Вероятность почти равна нулю.
– Ну хорошо, – уступил я. Близился вечер. – Наверно, лучше вернуться назад. А завтра рано утром начнем снова. К тому же Дино, видимо, ждет нас к обеду.
На этот раз обед подали в кабинете Валкареньи, куда предварительно внесли кое-какую дополнительную мебель. Квартира Валкареньи была этажом ниже, но он предпочитал развлекать гостей наверху, откуда открывался живописный вид.
Нас было пятеро: мы с Лией, Валкаренья с Лори и Гурли. Лори готовила под руководством шеф-повара Валкареньи. Мы ели бифштексы (на Шки выращивают скот, вывезенный со Старой Земли) и восхитительный вегетарианский салат из земляных орехов с Бальдура, шкинских сладких рожков и грибов со Старой Земли. Дино любил экспериментировать, и это блюдо было одним из его изобретений.

Мы с Лией доложили о своих приключениях; наш рассказ прерывался только острыми, пытливыми вопросами Валкареньи. После обеда мы убрали столы и посуду и продолжили беседу за бутылкой валтаарского. Теперь задавали вопросы мы с Лией, а Гурли удовлетворял наше любопытство. Валкаренья сидел на полу на мягкой подстилке, одной рукой обнимая Лори, а в другой держа бокал с вином. Он сказал, что мы не первые Одаренные, посетившие планету Шки. И не первые утверждаем, что шкины похожи на людей.
– Может, это о чем-нибудь говорит, – сказал он. – Не знаю. Но все-таки они не люди. Нет, господа. Во-первых, они гораздо общительнее. Испокон веков они строили поселения. Они всегда в городах, всегда в окружении себе подобных. Потом, у них больше развит дух коллективизма. Все делают сообща и любят всем делиться и все делить. Торговлю, например, они рассматривают как совместное владение товарами. – Валкаренья рассмеялся. Именно так. Я провел целый день, пытаясь разработать торговое соглашение с группой крестьян, которые раньше никогда не имели с нами дела. Поверьте мне, это нелегко. Они всегда готовы дать нам столько товаров, сколько мы просим, если эти товары им не нужны и они уже не пообещали их кому-нибудь другому. Но за это хотят получить в будущем все, что им понадобится. Иного они не ждут. Итак, каждый раз мы встаем перед выбором: либо дать им карт-бланш, либо проводить бесконтрольные переговоры, в результате которых они убедятся, что мы законченные эгоисты.
Лии этого было недостаточно.
– А как насчет секса? – спросила она. – Из того, что вы переводили вчера вечером, у меня сложилось впечатление, что шкины моногамны.
– Отношения полов весьма запутанны, – ответил Гурли. – Это очень странно. Понимаете, ведь секс подразумевает общение, а общаться надо со всеми. Но общение должно быть искренним и содержательным. И тут возникают трудности.
Лори внезапно проявила интерес.
– Я изучала эту тему, – быстро проговорила она. – Согласно морали шкинов, любить надо всех. Но они не могут так жить, они слишком похожи на людей, у них слишком развито чувство собственности. Они пришли к моногамии, потому что их культурная традиция по-настоящему глубокое сексуальное общение с одним существом ставит выше миллиона бездумных плотских связей. Идеал шкина – делить любовь со всеми, при этом все связи должны быть одинаково прочны, но этот идеал недостижим.
Я нахмурился:
– Но кажется, вчера кто-то повинился в том, что изменял своей жене?
Лори энергично кивнула:
– Да, но его вина заключалась в том, что связи с другими женщинами обеднили его общение с женой. Вот это и есть измена. Если бы он продолжал любить только свою жену, но жил с другими женщинами, сексуальные отношения с ними не имели бы смысла. А если бы он одинаково сильно любил всех своих женщин, включая жену, ему была бы честь и хвала. Жена бы гордилась им. Шкины стремятся создать гармоничный союз со многими партнерами.
– И один из самых тяжких грехов для шкина – оставить близкого человека в одиночестве, – сказал Гурли. – В эмоциональном одиночестве. Лишить общения.
Я переваривал эти сведения, а Гурли продолжал:
– На планете низкая преступность. Никаких преступлений против личности. Долгая бессобытийная история без убийств, потасовок, без тюрем и войн.
– На целый народ ни одного убийцы, – сказал Валкаренья. – Это что-нибудь да значит. На Старой Земле были культуры типа шкинской, и высокий процент самоубийств там часто сочетается с низким процентом убийств. А у шкинов самоубийством кончают сто процентов.
– Они убивают животных, – заявил я.
– Животные не подлежал Единению, – ответил Гурли. – Единение охватывает всех мыслящих существ, и их не разрешается убивать. Они не убивают друг друга, не убивают людей, не убивают Сосуна.
Лия посмотрела на меня, потом на Гурли.
– Сосуны не разумные существа, – сказала она. – Сегодня утром я пыталась прочитать их мысли, но ничего не получилось, мысли были только у шкинов, на которых эти Сосуны паразитировали. У Сосунов нет даже осознания собственного бытия.
– Да, мы знаем, и это всегда озадачивало меня, – вставая, сказал Валкаренья. Он прошел к бару, вытащил еще одну бутылку вина и наполнил наши бокалы. – Настоящие безмозглые паразиты, и такой умный народ, как шкины, позволяет им себя поработить. Почему?
Новое вино, вкусное и освежающее, приятно холодило горло. Я пил и кивал головой, вспоминая захлестнувшую нас днем волну восторга.
– Наркотики, – задумчиво произнес я. – Очевидно, Сосун выделяет органическое наркотическое вещество, вызывающее эйфорию. Шкины охотно поддаются этому наркотику и умирают счастливыми. Их радость совершенно неподдельна, поверьте мне. Мы чувствовали ее.
На лице Лии было сомнение, Гурли отрицательно замотал головой:
– Нет, Роб. Не так. Мы проводили опыты с Сосуном, и…
Видимо, он заметил, как брови у меня поползли вверх. И замолчал.
– Как к этому отнеслись шкины? – спросил я.
– Мы им не говорили. Им бы это не понравилось, совсем не понравилось. Сосун – просто животное, но он их божество. Вы же знаете, нельзя шутить с божеством. Долгое время мы не решались, но когда Густаффсон перешел в их веру, надо было сообщить старине Стюарту. Он отдал приказ. Однако мы ничего не добились. Мы не обнаружили никаких наркотических веществ, вообще никаких выделений. В сущности, шкины – единственные существа на планете, которые так легко подпадают под власть Сосуна. Мы поймали нытика, связали и посадили кровопийцу ему на голову. Потом через несколько часов веревки сняли. Чертов нытик был в бешенстве, он визжал, вопил и бил сидящего у него на голове Сосуна. Чуть не разорвал когтями в клочья кожу на голове, пока не сбросил его.
– Может, только шкины так восприимчивы? – спросил я. Слабая попытка выпутаться.
– Да нет, – криво улыбаясь, сказал Валкаренья. – Еще мы.
В лифте Лия была необычайно молчалива, почти замкнута. Я решил, что она обдумывает последний разговор. Но как только за нами захлопнулась дверь номера, она повернулась и крепко обняла меня.
Слегка испуганный этим объятием, я поднял руку и стал гладить ее мягкие каштановые волосы.
– Эй, что случилось? – пробормотал я.
И снова передо мной оказалась женщина-вампир, большеглазая и хрупкая.
– Возьми меня, Роб, – с внезапной настойчивостью нежно проговорила она. – Пожалуйста. Возьми прямо сейчас.
Я улыбнулся, но это была недоуменная улыбка, совсем не та похотливая ухмылка, которую я обычно приберегал для спальни. Когда Лия возбуждалась, она становилась озорной и проказливой, но сейчас вид у нее был встревоженный и незащищенный. Я ничего не понимал.
Но времени на вопросы не было, и я не стал их задавать. Я просто молча привлек ее к себе и стал целовать, и мы пошли в спальню.
И мы любили друг друга, любили по-настоящему, так, как не дано беднягам Обыкновенным. Наши тела слились, и я почувствовал, как Лия напряглась и стала читать мои мысли. Она отдавалась мне, а я открывал ей свою душу, и меня заливало идущим от нее потоком любви, беспомощности и страха.
Потом все кончилось. Так же внезапно, как началось. Наслаждение Лии обдало меня мощной горячей волной, и мы вместе вознеслись на гребень этой волны. Лия крепко вцепилась в меня, ее глаза сузились, она, казалось, впитывала любовь.

И вот мы лежали в темноте, и звезды Шки светили нам в окно. Лия свернулась калачиком, припав головой к моей груди, и я ласкал ее.
– Было хорошо, – улыбаясь в звездную ночь, мечтательным, сонным голосом произнес я.
– Да, – ответила Лия. Она говорила робко и тихо, так тихо, что я едва слышал. – Я люблю тебя, Роб, – прошептала она.
– Ага. И я люблю тебя, – сказал я.
Она высвободилась, слегка отстранилась, подложила руку под голову и, улыбаясь, стала смотреть на меня.
– Да, любишь, – подтвердила она. – Я прочла это. Я знаю. И ты знаешь, как я люблю тебя, правда?
Я тоже улыбнулся и кивнул:
– Конечно.
– Знаешь, нам повезло. У Обыкновенных есть только слова. Бедные они, несчастные. Как можно общаться только при помощи слов? Как можно знать? Они всегда врозь, они пытаются дотянуться друг до друга и не могут. Даже когда они занимаются любовью, даже в высший миг наслаждения они разделены. Они, наверно, ужасно одиноки.
В ее словах слышалась какая-то… тревога. Я смотрел на Лию, в ее ясные, счастливые глаза и думал об этом.
– Возможно, – наконец произнес я. – Но для них это не так уж плохо. Они не знают, что бывает по-другому. И они тоже стараются любить. Иногда им удается преодолеть барьер.
– «Лишь только голос и прикосновенье, и снова – темнота», – грустным, нежным голосом процитировала Лия. – Мы счастливы, ведь так? Мы не обделены.
– Мы счастливы, – подтвердил я.
И попытался прочитать ее чувства. Удовлетворение смешалось в ее душе со следами задумчивости, тоски и одиночества. Но было что-то еще, в глубине, почти исчезнувшее, но все-таки смутно определимое.
Я медленно сел в постели.
– Эй! Ты чем-то обеспокоена, – сказал я. – И перед тем как мы вернулись домой, ты была испугана. Что случилось?
– Не знаю, – ответила она. В ее голосе было недоумение, и она действительно недоумевала, я прочитал. – Я была испугана, но не знаю почему. Наверно, из-за Посвященных. Я все время думаю, как сильно они любили меня. Они даже не знали меня, а любили так сильно и понимали, это почти как у нас с тобой. Это… я не знаю. Это меня встревожило. Я не думала, что кто-то, кроме тебя, будет меня так любить. И они были так близки друг другу и мне, настолько вместе. Мы с тобой держались за руки и разговаривали, и мне стало немного одиноко, я бы хотела, чтобы мы с тобой были так же близки. После того, как они делились со мной частью своей души, одиночество показалось мне пустотой. И я испугалась. Понимаешь?
– Да, – легко прикасаясь к ней рукой и сознанием, ответил я. – Понимаю. Мы понимаем друг друга. Мы вместе, почти как они. Обыкновенные не могут об этом и мечтать.
Лия кивнула, улыбнулась и прижалась ко мне. Мы заснули, обнимая друг друга.
Я опять видел сон. И опять на рассвете он исчез. Это вызвало у меня досаду. Сон был приятный и радостный. Я хотел его вернуть, но не мог ничего вспомнить. Наша спальня, залитая резким светом дня, казалась убогой по сравнению с яркими красками моего забытого видения.
Лия проснулась после меня – и снова с головной болью. На этот раз она держала таблетки под рукой, на тумбочке у кровати. Она скорчила рожицу и приняла таблетку.
– Это, должно быть, от шкинского вина, – предположил я. – Что-то в нем нарушает твой обмен веществ.
Она натянула чистый комбинезон и сердито посмотрела на меня.
– Ха. Мы ведь вчера пили валтаарское, помнишь? Отец угостил меня первым стаканом валтаарского, когда мне было девять лет. У меня от него никогда не болела голова.
– От первого стакана, – улыбаясь, проговорил я.
– Не смешно, – сказала Лия. – Голова болит.
Я перестал дурачиться и стал читать ее чувства. Она говорила правду. Голова болела. Лоб просто гудел. Чтобы боль не передалась мне, я быстро прекратил чтение.
– Ладно. Извини, – сказал я. – Таблетки тебе помогут. Однако нас ждет работа.
Лия кивнула. Она никогда не отлынивала от работы.
Второй день был днем охоты на людей. Мы вышли из квартиры гораздо раньше вчерашнего, быстро позавтракали с Гурли и около Башни сели в аэромобиль. На этот раз мы не стали приземляться возле Города шкинов. Мы искали Посвященного человека, и, чтобы его найти, пришлось обследовать большое пространство. Я никогда не видел такого огромного города, по крайней мере по площади; тысяча с небольшим новообращенных людей затерялись в нем среди миллионов шкинов. И только половина из этой тысячи были Посвященными.
Итак, мы держались невысоко над Городом и, как на «американских горках», то взлетали, то снижались над покрывающими холмы куполами, вызывая переполох на улицах. Конечно, шкинам приходилось и раньше видеть аэромобили, но они все еще были в новинку, особенно для детей, которые бежали за нами всякий раз, когда мы проносились мимо. Мы также напугали нытика, и он перевернул свою повозку с фруктами. Я почувствовал себя виноватым, и после этого мы летали на большой высоте.

Посвященные были везде, они пели, ели, гуляли и звонили в колокольчики, в неизменные бронзовые колокольчики. Но в первые три часа мы видели только Посвященных шкинов. Мы с Лией по очереди вели машину и наблюдали. После треволнений предыдущего дня поиски показались нам скучными и утомительными.
Наконец мы кое-что нашли: большую – с десяток – группу Посвященных, сгрудившихся у повозки с хлебом за одним из крутых холмов. Двое Посвященных были выше остальных.
Мы посадили аэромобиль на другой стороне холма и двинулись им навстречу, оставив машину, окруженную толпой шкинских ребятишек. Когда мы подошли, Посвященные все еще ели. Восемь из них были шкины разного роста и оттенка кожи: на их голых черепах плясали Сосуны. Двое были людьми.
Они носили такие же длинные красные одеяния, как шкины, и держали в руках такие же колокольчики. Один из них был высокий мужчина с дряблой, висящей складками кожей, казалось, он недавно очень похудел. Седые вьющиеся волосы, широкая улыбка, морщинки вокруг смеющихся глаз. Второй худой, смуглый, похожий на хорька, с большим крючковатым носом.
У обоих на головах Сосуны. Паразит, пристроившийся на затылке Хорька, был величиной с прыщик, а седой мужчина держал на голове роскошный образчик, ниспадавший ему на плечи, как пышный воротник.
И на этот раз зрелище было действительно мерзкое.
Изо всех сил стараясь улыбаться, мы с Лианной направились к ним; мы не читали, по крайней мере сначала. Пока мы шли, они приветливо улыбались. Потом оба взмахнули руками.
– Здравствуйте, – бодро обратился к нам Хорек. – Никогда вас не видел. Вы на Шки недавно?
Я был слегка удивлен. Я ожидал какого-то витиеватого, загадочного приветствия, или вообще никакого приветствия. Я думал, новообращенные люди теряют человеческие черты и становятся псевдошкинами. Я ошибся.
– Недавно, – ответил я. Я стал читать чувства Хорька. Он был искренне рад нам, и его просто распирало от удовольствия и хорошего настроения. Нас пригласили побеседовать с такими, как вы.
Я решил быть честным.
Хорек заулыбался во весь рот.
– Я Посвященный и счастлив, – сказал он. – Буду рад с вами поговорить. Меня зовут Лестер Каменц. Что вы хотите узнать, брат?
Лия застыла. Пусть читает его мысли, а я буду пока задавать вопросы.
– Когда вы стали приверженцем этого культа?
– Этого культа? – переспросил Каменц.
– Единения.
Он кивнул, и меня поразило какое-то карикатурное сходство с тем, как мотал головой вчерашний пожилой шкин.
– Я всегда был приверженцем Единения. Вы тоже приверженец Единения. Все мыслящие существа приверженцы Единения.
– Но мы этого не знаем, – возразил я. – А вы? Когда вы поняли, что вы приверженец Единения?
– Земной год назад. Меня приняли в ряды Посвященных всего несколько недель назад. Первое время после Посвящения – время радости. Я радуюсь. Теперь до самого Конечного Единения я буду бродить по улицам и звонить в колокольчики.
– Чем вы занимались раньше?
– Раньше? – Быстрый рассеянный взгляд. – Когда-то я работал с машинами. Я работал с компьютерами в Башне. Но моя жизнь была пуста, брат. Я не знал, что есть Единение, и был одинок. Я общался только с машинами, с бездушными машинами. Ныне я Посвященный. Ныне и, – он поискал слово, – не один.

Я дотянулся до его души и опять обнаружил там счастье и любовь. Но теперь появилась боль, смутная память о прошлой боли, отвращение к непрошеным воспоминаниям. Интересно, это пройдет? Может, Сосун дарит своим жертвам забвение, сладостное, бездумное отдохновение и окончание борьбы? Может быть.
Я решил провести эксперимент.
– Эта штуковина у вас на голове, – резко заговорил я, – паразит. Он пьет вашу кровь, он питается ею. Он будет расти и отбирать у вас все больше и больше необходимых вам для жизни веществ. И наконец он начнет пожирать вашу плоть. Вы понимаете? Он вас сожрет. Я не знаю, больно это или нет, но что бы вы при этом мы испытывали, в итоге вы умрете. Если только не вернетесь в Башню и не попросите хирургов снять эту штуку. Возможно, вам удастся снять ее самому. Почему вы не пытаетесь это сделать? Поднимите руку и сорвите с головы этого кровопийцу. Ну давайте.

Чего я ждал? Гнева? Ужаса? Возмущения? Ничего этого не последовало. Каменц откусил кусок хлеба, улыбнулся мне, и я ощутил только любовь, ликование и легкое сожаление.
– Сосун не убивает, – сказал он наконец. – Сосун дарит радость и счастливое Единение. Умирают те, у кого нет Сосуна. Они… одиноки. Одиноки навеки. – Какая-то струна его души вдруг дрогнула, задетая страхом, но страх быстро прошел.
Я взглянул на Лию. Она оцепенела и напряженно смотрела на Каменца, все еще читая. Я снова повернулся к нему, чтобы задать следующий вопрос.
Но вдруг Посвященные стали звонить. Начал один из шкинов, он поднимал и опускал правую руку, и колокольчик раскачивался, издавая одинокий резкий звук. Потом шкин взмахнул левой рукой, потом снова правой, потом опять левой, потом вступил другой Посвященный, потом еще, и вот все они раскачивали колокольчики и трезвонили, и этот гулкий звон наполнял меня, а радость, любовь и ощущение колоколов вновь подступали к сердцу.
Я медленно смаковал их чувства. От их любви перехватывало дыхание, она была такой сильной, такой жгучей, что почти пугала, они щедро делились со всеми своим весельем, изумлением, ровной, спокойной радостью, целой палитрой добрых чувств. Что-то происходило с Посвященными, когда они звонили в колокола, что-то снисходило на них, приподнимало над повседневностью и озаряло светом, что-то странное и чудесное; ни один Обыкновенный не расслышал бы этого в резком, дребезжащем звоне. Но я не Обыкновенный. Я расслышал.
Медленно и неохотно я отстранился от них. Каменц и второй мужчина увлеченно звонили, широкие улыбки и сияющие, лучистые глаза одухотворили их лица. Лианна продолжала напряженно читать. Она слегка приоткрыла рот, было видно, как она дрожит.
Я обнял ее и терпеливо ждал, слушая музыку колоколов. Лия продолжала читать. Наконец я мягко встряхнул ее. Она повернулась ко мне и посмотрела холодными, далекими глазами. Потом моргнула. Глаза широко раскрылись, она замотала головой, нахмурилась и пришла в себя.
Озадаченный, я заглянул в ее душу. Странно, очень странно. Меня захлестнул вихрь эмоций, одно чувство сменялось другим прежде, чем я успевал дать ему название. Стоило мне очутиться в этом смерче, и он потянул меня за собой. Мне стало не по себе. Вот-вот он швырнет меня вниз, в бездну. По крайней мере я так чувствовал.

– Лия, – позвал я. – Что случилось?
Она снова посмотрела на Посвященных, в ее взгляде застыли тоска и страх. Я повторил вопрос.
– Я… Я не знаю, – ответила она. – Роб, давай помолчим. Давай уйдем. Мне надо подумать.
– Хорошо, – сказал я.

Что с ней? Я взял ее за руку, и мы медленно пошли к тому склону, где оставили аэромобиль.
Шкинские детишки облепили его со всех сторон. Смеясь, я стал разгонять их. Лия стояла и смотрела на меня отсутствующим взглядом. Я хотел было еще раз прочитать ее чувства, но не посмел вторгаться в ее сокровенные переживания.
Мы поднялись в воздух и пустились в обратный путь к Башне, только теперь мы летели выше и быстрее. Я вел машину, а Лия, уставившись в пустоту, сидела рядом.
– Узнала что-нибудь полезное? – пытаясь переключить ее внимание на работу, спросил я.
– Да нет. Возможно. – Голос был безучастный, как будто говорил автомат. – Я прочитала всю их жизнь, две жизни. Каменц, как он сказал, работал программистом. Но не очень-то преуспевал. Гнусный человечек с гнусным характером, ни друзей, ни любовницы, никого. Жил один, избегал шкинов и не любил их. Он и людей-то не любил по-настоящему. Но Густаффсон как-то достучался до его души. Густаффсон не обращал внимания на холодность Каменца, на его злобные насмешки, на его жестокие шуточки. Густаффсон не отвечал ему тем же, понимаешь? И скоро Каменц стал хорошо относиться к Густаффсону, начал восхищаться им. Они никогда не были друзьями, но все-таки Каменц считал Густаффсона самым близким человеком.
Лия вдруг осеклась.
– И он пошел вместе с Густаффсоном? – бросив на нее быстрый взгляд, подсказал я.
Глаза Лии по-прежнему где-то блуждали.
– Нет, не сразу. Он еще боялся, еще не доверял шкинам и был в ужасе от Сосуна. Но позже, когда Густаффсон ушел, Каменц начал понимать, насколько пуста его жизнь. Весь день он работал с людьми, которые презирали его, с машинами, лишенными всяких эмоций, ночами сидел один и читал или смотрел голографические представления. Это не жизнь. Он никому не был нужен. Наконец он разыскал Густаффсона и принял культ Единения. Теперь…
– Теперь?..
Лия ответила не сразу.
– Он счастлив, Роб, – наконец проговорила она. – По-настоящему счастлив. Счастлив впервые в жизни. Раньше он не знал, что такое любовь. Теперь любовь переполняет его.
– Ты многое узнала, – сказал я.
– Да. – Все тот же безучастный голос, тот же отсутствующий взгляд. Он совсем раскрылся. Там оказались ступеньки, но мне совсем не трудно было спускаться в глубину. Преграды словно зашатались, почти упали…
– А второй?
Лия поглаживала пульт управления и не отрываясь смотрела на свою руку.
– Второй? Второй был Густаффсон…
И эта фраза вдруг пробудила ее, воскресила ту Лию, которую я знал и любил. Она покачала головой, посмотрела на меня, голос ожил, и на меня обрушился стремительный поток слов.
– Послушай, Роб, это был Густаффсон. Он Посвященный уже почти год, и через неделю Конечное Единение. Сосун примет его к себе, и он желает этого, понимаешь? Он искренне желает этого, и… и, о, Роб, он умирает!
– Да, через неделю, ты только что сказала.
– Нет. То есть да, но я не то хочу сказать. Конечное Единение для него не смерть. Он верит в Конечное Единение, верит во все догмы этой религии. Сосун его Бог, и он хочет соединиться со своим Богом. Но он умирал и прежде. У него медленная чума, Роб. Конечная стадия. Болезнь грызет его изнутри уже пятнадцать лет. Он заразился в болотах на Кошмаре, там, где погибла его семья. Эта планета не годится для людей, но он там жил, руководил работой научной базы, это была краткосрочная командировка. Семья оставалась на Торе, они поехали к нему в гости, но корабль потерпел аварию. Густаффсон прямо-таки обезумел: он попытался добраться до корабля и спасти их, но ему достался бракованный защитный костюм, и сквозь дыры проникли споры. Когда он дотащился до корабля, все уже умерли. Он очень страдал от боли, Роб. От медленной чумы и еще больше от своей утраты. Он по-настоящему любил семью, он так и не оправился. На Шки его послали как бы в награду, чтобы он отвлекся, но он ни на миг не переставал думать об аварии. Эта картина стояла у меня перед глазами, Роб. Она была такая яркая. Он не мог ее забыть. Малыши остались внутри, в безопасности за обшивкой корабля, но система жизнеобеспечения отказала, и они задохнулись. А его жена… ах, Роб, она взяла защитный костюм и пошла за помощью, но снаружи эти штучки, эти огромные гусеницы, которые водятся на Кошмаре…

Я с трудом сглотнул, меня тошнило.
– Черви-хищники, – невесело уточнил я.
Я читал о них и видел голограммы. Я представлял себе картину, которую Лия разглядела в памяти Густаффсона: зрелище не из приятных. К счастью, я не обладаю ее Даром.
– Когда Густаффсон подошел, черви все еще… все еще… Ты понимаешь. Он перебил их всех из станнера.
Я покачал головой:
– Я не знал, что такое бывает на самом деле.
– Да, – сказала Лия. – И Густаффсон не знал. Они с женой были так… так счастливы, и тут… и тут этот случай на Кошмаре. Он любил ее, они были очень близки, он блестяще продвигался по службе. Знаешь, ему не обязательно было ехать на Кошмар. Он поехал, чтобы испытать себя, потому что никто не мог там справиться. Это его тоже мучает. И он все время вспоминает. Он… она… – ее голос задрожал, – они думали, что им повезло, – договорила Лия и притихла.
Сказать было нечего. Я молча вел аэромобиль, размышляя и испытывая отдаленное, бледное подобие той боли, которую чувствовал Густаффсон.
Потом Лия заговорила снова:
– Он ничего не забыл, Роб. – Она говорила тихо, медленно и задумчиво. – Но он обрел покой. Он помнит все, помнит, как ему было больно, но не терзается так сильно, как прежде. Он только жалеет, что они умерли без Конечного Единения. Почти как шкинская женщина, помнишь? На Собрании? Она говорила о своем брате.
– Помню, – отозвался я.
– Так же как она. И он тоже был открыт. Больше, чем Каменц, гораздо больше. Когда он звонил в колокольчик, ступеньки исчезали и все оказывалось на поверхности: и любовь, и боль – все. Вся его жизнь, Роб. За мгновение я прожила с ним его жизнь. Я мыслила, как он… он видел пещеры Единения… он спустился туда однажды, прежде чем принять эту веру. Я…
Над нами нависло молчание. Мы приближались к окраине Города шкинов. Впереди, сияя на солнце, рассекала небо Башня. И виднелись купола и арки сверкающего Города людей.
– Роб, давай сядем здесь, – попросила Лия. – Мне надо чуточку подумать, понимаешь? Ты возвращайся. Я хочу немного погулять среди шкинов.
Я хмуро посмотрел на нее.
– Погулять? До Башни очень далеко, Лия.
– Все будет хорошо. Пожалуйста. Дай мне немножко подумать.
Я прочитал ее чувства. Снова вихрь эмоций – еще более бурный, чем прежде. То и дело порывами ветра налетал страх.
– Ты уверена, что хочешь пройтись? – спросил я. – Лианна, ты испугана. Почему? Что случилось? Черви-хищники за тридевять земель отсюда.
Лия только бросила на меня тревожный взгляд.
– Пожалуйста, Роб, – повторила она.

Я не знал, что делать, и посадил аэромобиль.
Всю дорогу до Башни я тоже думал. О том, что сказала Лианна, о Каменце и Густаффсоне. Я сосредоточился на задаче, которую нас пригласили решать. Я пытался выбросить из головы мысли о Лии и о том, что ее беспокоит. Все уладится, считал я.
Вернувшись в Башню, я не стал терять время. Я пошел прямо в кабинет Валкареньи. Он сидел один и записывал какие-то свои соображения на диктофон. Как только я вошел, он отключил прибор.
– Привет, Роб, – сказал он. – А где Лия?
– Гуляет по улицам. Ей надо подумать. Я тоже думал. Кажется, я нашел ответ.
Валкаренья выжидающе приподнял брови. Я сел.
– Сегодня днем мы нашли Густаффсона, и Лия прочитала его мысли. Теперь ясно, почему он принял веру шкинов. Как он ни улыбался, внутренне он был совершенно сломлен. Сосун утолил его боль. С ним ходит еще один новообращенный, некий Лестер Каменц. Он тоже был несчастным, жалким, одиноким человеком, ничто его не держало. В такой ситуации почему бы и не перейти в иную веру? Наведи справки о других новообращенных, и ты увидишь, что так – со всеми. Отверженные, незащищенные, одинокие неудачники – вот кто приходит к Единению.
Валкаренья кивнул.
– Допустим, – сказал он. – Но наши психиатры поняли это уже давно, Роб. Только это не ответ, не настоящий ответ. Конечно, в целом новообращенные – команда неудачников, я не спорю. Но почему именно культ Единения? На это психиатры ответить не могут. Возьмем, к примеру, Густаффсона. Он сильный человек, поверь мне. Я не знаком с ним лично, но мне известно, какой путь он прошел. Он брался за самые трудные задания в основном, чтобы испытать себя, и всегда выходил победителем. Он мог бы подыскать себе тепленькое местечко, но ему это было неинтересно. Я слышал о происшествии на Кошмаре. О нем много говорили. Но Фила Густаффсона нельзя раздавить даже этим. Нельс сказал, что Густаффсон оправился очень быстро. Он приехал на Шки и буквально привел планету в порядок, расчистил завалы, которые оставил тут Роквуд. Он заключил первое настоящее торговое соглашение и втолковал шкинам, что оно означает, а это нелегко.
Вот он какой, Густаффсон – знающий, талантливый человек, который сделал карьеру благодаря умению работать с людьми и решать самые тяжелые задачи. Он пережил истинный кошмар, личную трагедию, но не сдался. Он несгибаем, как всегда. И вдруг он обращается к культу Единения, записывается добровольцем в ряды самоубийц. Чтобы утолить боль, говоришь ты. Интересная мысль, но существует много способов утолить боль. От случая на Кошмаре до Сосуна прошли годы. Все эти годы Густаффсон не глушил боль. Он не запил, не пристрастился к наркотикам, отказался от других обычных способов. Он не вернулся на Старую Землю, чтобы психоаналитики вычеркнули из его памяти ужасные воспоминания, и поверь мне, если бы он захотел, ему бы сделали это бесплатно. После происшествия на Кошмаре Министерство колоний готово было исполнить любую его просьбу. Он продолжал жить, он превозмог боль и пришел в себя. И вдруг принял веру шкинов.
Несомненно, горе сделало его более ранимым. Но дело не в этом: Единение предлагает что-то такое, чего не могут дать ни вино, ни психоаналитики. То же самое можно сказать и о Каменце, и обо всех остальных. У них были другие варианты, другие возможности сказать жизни «нет». Они их отвергли. И выбрали Единение. Ты понимаешь, к чему я клоню?
Конечно, я понимал. Я сознавал, что моя разгадка вовсе не разгадка. Но Валкаренья тоже был не во всем прав.
– Да, – ответил я. – Полагаю, нам надо еще раз заняться чтением мыслей и чувств. – Я устало улыбнулся. – Только одно уточнение. Густаффсон так и не смог справиться с болью. Лия сказала это вполне определенно. Он просто загнал боль внутрь, но она постоянно мучила его. Он просто никогда не подавал виду.
– Но разве это не победа? – спросил Валкаренья. – Спрятать свое горе так глубоко, чтобы никто не догадался о его существовании?
– Не знаю. Не думаю. Но… так или иначе, есть кое-что еще. У Густаффсона медленная чума. Он умирает. Он умирает уже давно.
Глаза Валкареньи на миг вспыхнули и погасли.
– Я не знал, но это только подтверждает мою точку зрения. Я читал, что около восьмидесяти процентов жертв медленной чумы предпочитают эвтаназию, если на планете, где они находятся, эвтаназия узаконена. Густаффсон был администратором. Он мог принять любой закон. Если все эти годы он не помышлял о самоубийстве, то почему – сейчас?
Я не знал. Лианна мне не сказала, а может, тоже не знала. Я сомневался, что мы сумеем найти объяснение, если только…
– Пещеры, – вдруг произнес я. – Пещеры Единения. Мы должны увидеть Конечное Единение. Здесь должно быть что-то, какая-то отгадка. Дай нам возможность выяснить, в чем там дело.
Валкаренья улыбнулся.
– Ладно, – сказал он. – Я устрою. Я так и думал, что вы с Лией к этому придете. Хотя предупреждаю, зрелище не из приятных. Я сам туда спускался, так что знаю, о чем говорю.
– Хорошо, – согласился я. – Если ты думаешь, что читать мысли Густаффсона большое удовольствие, тебе надо было посмотреть на Лию, когда она закончила чтение. Сейчас она гуляет по городу, чтобы справиться с потрясением. Вряд ли Конечное Единение ужаснее воспоминаний о Кошмаре.
– Ну тогда все в порядке. Назначим поход на завтра. Разумеется, я пойду с вами. Прослежу, чтобы с вами ничего не случилось, – не хочу рисковать.
Я кивнул. Валкаренья встал.
– Достаточно, – сказал он. – Не мешало бы подумать о вещах более интересных. Где вы собираетесь обедать?
В конце концов мы выбрали ресторан в шкинском стиле, в котором, однако, работали люди; Гурли с Лори Блэкберн составили нам компанию. Говорили мы на самые нейтральные темы – о спорте, о политике, об искусстве, рассказывали анекдоты. Самая обычная светская беседа. За весь вечер мы ни разу не упомянули ни шкинов, ни Сосуна.
Лианна ждала меня в номере. Лежа в постели, она читала томик из нашей библиотеки – поэзию Старой Земли. Когда я вошел, она подняла голову.
– Эй! Как погуляла? – спросил я.
– Я гуляла долго. – Улыбка прочертила морщинки на ее узеньком бледном личике и исчезла. – Было время подумать. О сегодняшнем дне и о вчерашнем и о Посвященных. И о нас.
– О нас?
– Скажи, Роб, ты любишь меня?
Она спросила это довольно сухо, но в голосе звучало сомнение. Как будто она и правда не знала.
Я сел на кровать, взял ее за руку и заставил себя улыбнуться.
– Я знала. Я знаю. Ты любишь меня, Роб, любишь по-настоящему. Так сильно, как может любить человек. Но… – Она запнулась. Покачала головой, закрыла книгу и вздохнула. – Но мы далеки друг от друга. Все еще далеки.
– О чем ты говоришь?
– Это случилось сегодня. Я так смутилась, так испугалась. Я не знала почему и решила подумать об этом. Когда я читала мысли, Роб, я будто была вместе с Посвященными. Я жила их жизнью, их любовь была моей любовью. И я не хотела покидать их, Роб. Когда я отстранилась от них, я ощутила такое одиночество, такую оставленность…
– Сама виновата, – сказал я. – Я же пытался поговорить с тобой. А ты была слишком занята своими мыслями.
– Поговорить? Что толку от разговоров? Я знаю, это общение, но разве это настоящее общение? Пока меня не научили пользоваться моим Даром, я считала, что – настоящее. Потом настоящим общением мне стало казаться чтение мыслей. Ну, словно это истинный путь к душе другого, такого, как ты. А теперь я не знаю. Ничего не знаю. Когда Посвященные звонят в колокола, они настолько едины, Роб. Все – одно. Почти как мы, когда любим друг друга. И они тоже любят друг друга. И нас они любят, очень любят. Я чувствовала… не знаю. Только Густаффсон любит меня так же сильно, как и ты. Нет. Сильнее.
Наконец-то она это сказала. Теперь ее лицо стало бледным, а в широко распахнутых глазах появились заброшенность и одиночество. А я… меня вдруг зазнобило, будто в душу повеяло холодом. Я ничего не ответил. Только посмотрел на нее и облизнул губы. Мне казалось, что я истекаю кровью.
Наверное, она увидела обиду в моих глазах. Или прочитала мои мысли. Она потянулась ко мне и стала поглаживать маю руку.
– Ах, Роб. Пожалуйста. Я не хотела тебя обидеть. Я не о тебе. Я обо всех нас. По сравнению с ними что есть у нас?
– Не понимаю, о чем ты, Лия.
Внезапно мне захотелось плакать. И кричать. Я подавил оба желания и постарался говорить спокойно. Но в душе у меня не было покоя.
– Скажи, Роб, ты любишь меня?
Опять. Сомневается.
– Да!
Зло. С вызовом.

– А что такое любовь? – спросила она.
– Ты же знаешь, что это такое, – сказал я. – Черт возьми, Лия, подумай! Вспомни все, что у нас было, все, что мы делили пополам. Это и есть любовь, Лия. Вот любовь. Нам повезло, помнишь, ты сама это сказала. У Обыкновенных – «лишь только голос и прикосновение, и снова – темнота». Они не способны пробиться друг к другу. Они одиноки. Всегда. Пробираются на ощупь. Вновь и вновь пытаются выйти из своей скорлупы и вновь и вновь натыкаются на стены. Но у нас-то все по-другому, мы нашли путь, мы знаем друг друга так, как только могут знать два человеческих существа. Я не скрою от тебя ничего, я поделюсь с тобой всем. Я уже говорил это, и ты знаешь, что это правда, ты можешь прочитать мои мысли. Это и есть любовь, черт возьми. Разве не так?
– Не знаю, – прошептала она, и в голосе ее послышались грусть и недоумение. Беззвучно, даже не всхлипнув, она заплакала. Слезы сбегали по щекам двумя дорожками, а она говорила: – Может быть, это любовь. Если у нас любовь, то что я тогда чувствовала сегодня, к чему прикоснулась, в чем участвовала? Ах, Роб, я тебя тоже люблю. Ты знаешь. Я хочу делить с тобой то, что я прочла в чужих мыслях, и то, что я ощущала при этом. Но я не могу. Между нами стена. Я не могу заставить тебя понять. Я здесь – ты там, мы можем прикоснуться друг к другу, любить друг друга, говорить друг с другом, но мы врозь. Понимаешь? Понимаешь?! Я одна. А сегодня днем я была не одна.
– Ты не одна, черт возьми, – сказал я. – Я с тобой. – Я крепко сжал ее руку. – Чувствуешь? Слышишь? Ты не одна.
Она покачала головой, и слезы хлынули потоком.
– Вот видишь, ты не понимаешь! И я никак не могу заставить тебя понять. Ты сказал, что мы знаем друг друга так, как только могут знать два человеческих существа. Ты прав. Но насколько человеческие существа могут познать друг друга? Если они все разделены? Каждый сам по себе в огромной темной пустой Вселенной. Думая, что мы не одиноки, мы лишь обманываем себя, а когда приходит конец – мрачный, сиротский конец, каждый встречает его один, сам, в темноте. Ты здесь, Роб? Откуда мне знать? Ты умрешь со мной, Роб? И мы всегда будем вместе? Ты говоришь, мы счастливее Обыкновенных. Я тоже так говорила. У них «лишь только голос и прикосновенье», да? Сколько раз я это цитировала? А у нас что? Два голоса и прикосновение? Но этого мало. Мне страшно. Мне вдруг стало страшно.

Она всхлипнула. Я безотчетно потянулся к ней, обнял, начал ласкать. Мы легли рядом, и Лия рыдала, прижавшись к моей груди. Я наскоро прочитал ее чувства, я ощутил ее боль, ее внезапное одиночество, ее тоску, подхваченные налетевшим гнетущим страхом. Я гладил ее, ласково проводил рукой по ее телу, снова и снова шептал, что все будет хорошо, что я с ней, что она не одна, но и знал, что этого недостаточно. Между нами вдруг возникла пропасть, черная огромная зияющая бездна. Она все росла и росла, а я не знал, как преодолеть ее. Лия, моя Лия плакала, она нуждалась во мне. А я нуждался в ней, но не мог к ней прорваться.
Потом я понял, что тоже плачу. Мы обнимали друг друга и молча плакали. Так прошел почти целый час. Наконец слезы иссякли.
Лия прижалась ко мне так, что я едва мог дышать, и я крепко-крепко обнял ее.
– Роб, – зашептала она. – Ты сказал… ты сказал, что мы по-настоящему знаем друг друга. Ты все время это говоришь. И еще ты иногда говоришь, что я создана для тебя, что я совершенство.
Я кивнул, я хотел в это верить.
– Да, ты совершенство.
– Нет, – хрипло выдавила она. – Неправда. Я прочитала твои мысли. Я ясно чувствую, как ты перебираешь в уме слова, чтобы составить предложение. Я слышу, как ты ругаешь себя, когда сделаешь глупость. Я вижу воспоминания, некоторые воспоминания, и переживаю их вместе с тобой. Но все это на поверхности, Роб, на самом верху. А за этим большая, большая часть тебя. Полуоформленные мысли, которые я не могу уловить. Чувства, которым я не могу дать названия. Подавленные страсти и воспоминания, забытые и тобой самим. Порой мне удается добраться туда. Порой. Если я сражаюсь по-настоящему, если я сражаюсь до изнеможения. Но когда я оказываюсь там, я вижу… я вижу, что за этим еще слой. И еще, и еще, и дальше, там дальше, и глубже, и глубже. Я не могу туда пробиться, Роб, а это часть тебя. Я тебя не знаю. Я не могу тебя знать. Даже ты себя не знаешь. А я… меня ты знаешь? Нет. Даже меньше, чем себя. Ты знаешь то, что я тебе говорю. Может, я говорю правду, а может – и нет. Ты читаешь мои мимолетные чувства: боль от ушиба, вспышку досады, наслаждение, когда ты со мной в постели. Это значит, что ты меня знаешь? В моей душе тоже есть ступеньки, много ступенек. Есть то, о чем я и сама не знаю. А ты знаешь? Откуда, Роб, откуда?
Она снова покачала головой – так забавно, она всегда так делала, когда душа в замешательстве.
– И ты говорить, что я совершенство и ты любишь меня? Я создана для тебя? Да? Я читаю твои мысли, Роб. Я знаю, когда ты хочешь, чтобы я была сексуальной, – и становлюсь сексуальной. Я чувствую, что тебе нравится, и стараюсь понравиться тебе. Я знаю, когда ты хочешь, чтоб я была серьезной, а когда надо пошутить. Я также знаю, как надо шутить. Никогда не язвить – ты не любишь, чтобы задевали тебя или других. Ты смеешься не над людьми, а вместе с ними, а я смеюсь вместе с тобой и люблю тебя за твою доброту. Я знаю, когда ты хочешь, чтоб я говорила, а когда лучше помолчать. Я знаю, когда ты хочешь, чтоб я была твоей гордой тигрицей, твоим темноволосым телепатом, а когда – маленькой девочкой, ищущей защиты в твоих объятиях. И все это я, Роб – потому что ты хочешь, чтобы я была такой, потому что я люблю тебя, потому что я чувствую радость в твоей душе всякий раз, как угадываю твое желание. Я никогда не ставила своей целью угождать тебе, но так уж получилось. А я и не противилась, да и сейчас не противлюсь. В основном я даже не сознавала, что подлаживаюсь. Ты делаешь то же самое. Я прочитала это в твоих мыслях. Только ты не можешь читать так, как я, и иногда ошибаешься: ты остришь, когда мне нужно молчаливое понимание, или изображаешь супермена, а я хочу приласкать тебя, как ребенка. Но иногда ты угадываешь. И ты стараешься, ты всегда стараешься.
Но разве это настоящий ты? Разве это настоящая я? Что, если бы я перестала быть совершенством, а стала собой со всеми присущими мне недостатками, с чертами, которые тебе не нравятся?
Любил бы ты меня тогда? Не знаю. А Густаффсон любил бы, и Каменц тоже. Я знаю это, Роб. Я видела. Я знаю их. Все преграды… исчезали. Я знаю их, и если и вернусь к ним, я буду с ними более близка, чем с тобой. И я думаю, что они тоже знают меня настоящую, всю. И любят меня такой, какая я есть. Понимаешь? Ты понимаешь?
Понимал ли я? Не знаю. Я смутился. Любил бы я Лию, если бы она была «настоящая»? Но какая она «настоящая»? Насколько она отличается от той, которую и знаю? Я думал, что люблю Лию и всегда буду любить, но что, если настоящая Лия не похожа на мою? Кого я люблю? Странное, отвлеченное представление о человеческом существе или тело, душа и голос, которые я называл Лией? Я не знал. Я не знал, какая Лия и какой я и что все это значит. И я испугался. Может, я не сумел почувствовать сегодня того, что почувствовала она. Но я знал, что она тогда чувствовала. Я был одинок, я нуждался в ком-нибудь.
– Лия, – позвал я. – Лия, давай попробуем. Не надо отчаиваться. Мы можем достучаться друг до друга. Мы знаем путь, наш путь. Мы уже делали так. Иди сюда, Лия, иди со мной, иди ко мне.
Я говорил и раздевал ее, она подняла руки и стала мне помогать. Когда мы сняли все, я стал медленно поглаживать ее тело, а она мое. Наши мысли и души потянулись друг к другу. Встретились и слились, как никогда. Я чувствовал, как Лия ворошит мои мысли. Проникает все дальше и дальше. Глубже и глубже. Я раскрылся перед ней, я покорился, я отдал ей все, что мог вспомнить, все свои мелкие, пустячные тайны, которые раньше скрывал или пытался скрыть, все свои победы и поражения, все свое ликование, всю свою боль, все обиды, мной нанесенные, и все обиды, нанесенные мне, все мои пролитые слезы и весь мой подспудный страх, все побежденные предрассудки и вовремя преодоленное тщеславие, все мои глупые детские грехи. Все. До конца. Я ничего не спрятал. Ничего не утаил. Я полностью доверился ей, Лии, моей Лии. Пусть она узнает меня.
И она тоже покорилась мне. Ее душа была как лес, а я бродил по этому лесу и ловил летящие чувства: сначала страх, незащищенность и любовь, дальше – смутные переживания, еще дальше, в самой чаще – неопределенные страсти и причуды. Я не обладаю даром Лии, я читаю только эмоции, мысли я не умею читать. Но тогда – первый и единственный раз – я читал мысли. Мысли, которые она подарила мне, потому что прежде я никогда не знал о них. Я не мог разобраться во всем, но немного понял.

И ее тело отдалось мне так же, как душа. Я овладел ею, наши тела соединились, наши души слились, мы были так близки, как только могут быть близки люди. Я чувствовал, как огромной волшебной волной меня захлестывает наслаждение, мое наслаждение, Лиино наслаждение, слившиеся воедино, и на гребне этой волны я готов был плыть в вечность, но вдали уже маячила суша. И волна разбилась об этот берег, мы кончили вместе, и на миг, на краткий, мимолетный миг я не мог отличить ее оргазм от моего.
Но потом все прошло. Мы лежали на кровати, прижавшись друг к другу. В свете звезд. Но это была не кровать. Мы лежали на берегу, на плоском темном берегу, и над нами не было звезд. В голову мне закралась мысль, странная мысль, не моя мысль, Лиина мысль. «Мы лежим на равнине», – думала она, и я знал, что она права. Волны, принесшие нас сюда, отхлынули. И повсюду вокруг нас лишь плоское безбрежное пространство, окутанное тьмой, а на горизонте – смутные зловещие тени. «Мы одни на темной равнине», – думала Лия. И внезапно я понял, что это за тени и какое стихотворение она читала, когда я вошел.
Мы заснули.

Я проснулся.
В комнате было темно. Лия лежала, свернувшись калачиком на краю кровати, и спала. Уже поздно, почти рассвет, подумал я. Не очень уверенно подумал. Мной овладело беспокойство.
Я встал и бесшумно оделся. Мне надо было прогуляться, подумать, решить, что делать. Но куда пойти?
У меня в кармане лежал ключ. Я задел его, надевая пиджак, и вспомнил. Ключ от кабинета Валкареньи. В это время суток кабинет заперт, там никого нет. А открывающийся оттуда вид поможет мне думать.
Я вышел, отыскал лифт и полетел вверх, вверх, вверх – под самую крышу, на стальную вершину Башни, которую выстроил человек, чтобы бросить вызов шкинам. В кабинете не горел свет, во мраке вырисовывались темные очертания мебели. Светили только звезды. Шки расположена ближе к центру галактики, чем Старая Земля или Бальдур. Звезды, как огненный купол, горят на ночном небе. Некоторые – совсем близко, они пылают в грозной тьме подобно красным и сине-белым фонарям. Все стены в кабинете Валкареньи были стеклянными. Я подошел к одной из стен и выглянул. Я не думал. Только чувствовал. Я чувствовал себя одиноким, заброшенным и ничтожным.
Сзади кто-то тихо окликнул меня. Я едва расслышал.
Я отвернулся от окна, сквозь дальние стены мне светили другие звезды. В одном из низких кресел скрытая темнотой сидела Лори Блэкберн.
– Привет, – сказал я. – Я не хотел вам мешать. Я думал, здесь никого нет.
Она улыбнулась. Сияющая улыбка на сияющем лице, но в этой улыбке не хватало веселья. Ее волосы крупными пепельными волнами падали ниже плеч, она была одета во что-то длинное и прозрачное. Сквозь складки платья я видел нежные изгибы ее тела, она не стремилась их скрыть.
– Я часто прихожу сюда, – сказала Лори. – Обычно ночью. Когда Дино спит. Здесь хорошо думать.
– Да, – улыбаясь, согласился я. – Я тоже так считаю.
– Замечательные звезды, правда?
– Да.
– Да, замечательные. Я… – Она заколебалась. Потом встала и подошла ко мне. – Вы любите Лию?
Обухом по голове. Как раз вовремя. Но я был готов. Я все еще проигрывал в уме наш разговор с Лией.
– Да, – ответил я. – Очень люблю. Почему вы спрашиваете?
Она стояла рядом, смотрела мне в лицо и в то же время куда-то мимо меня, на звезды.
– Не знаю. Иногда мне становится интересно, что такое любовь. Знаете, я люблю Дино. Он тут всего два месяца, так что мы знакомы недавно. Но я его уже люблю. Он не похож на моих прежних друзей. Он добрый, внимательный и все делает хорошо. За что ни возьмется, все получается. И без усилий. Он так легко побеждает. Он очень верит в себя, и это меня привлекает. Он дал мне все, о чем я мечтала, абсолютно все.
Я стал читать ее чувства, ощутил ее любовь и тревогу и догадался.
– Кроме себя, – сказал я.
Лори изумленно посмотрела на меня. Потом улыбнулась.
– Я забыла. Вы же Одаренный. Конечно, вы знаете. Вы правы. Не знаю, что меня тревожит, но я встревожена. Видите ли, Дино – само совершенство. Я ему рассказала… ну все. О себе, о своей жизни. Он меня слушал и все понимал. Он всегда отзывчив; когда он мне нужен, он всегда со мной. Но…
– Это игра в одни ворота, – закончил я. Это было утверждение, не вопрос. Я знал.
Она зевнула.
– Он не то чтобы скрывает что-то. Нет. Если я спрошу, он ответит на любой вопрос. Но его ответы ничего не значат. Я спрашиваю его, чего он боится; он отвечает: ничего – и заставляет меня поверить. Он очень благоразумный, очень спокойный. Он никогда не сердится, никогда не сердился. Я его спрашивала. Он никогда не испытывал боли, по крайней мере он так говорит. Я имею в виду душевную боль. Но он понимает меня, когда я рассказываю о своей жизни. Однажды он сказал, что самый большой его недостаток – лень. Но я знаю, что он совсем не ленивый. Может, он и вправду само совершенство? Он говорит, что всегда уверен в себе, так как знает, какой он молодец, но при этом улыбается, и я даже не могу обвинить его в самонадеянности. Он говорит, что верит в Бога, но это никак не проявляется. Если завести с ним серьезный разговор, он терпеливо выслушает, или начнет шутить, или переведет разговор на другую тему. Он говорит, что любит меня, но…
Я кивнул. Я знал, что сейчас последует.
Так и было. Она умоляюще посмотрела на меня.
– Вы Одаренной, – сказала она. – Вы ведь читали его чувства, вы знаете. Скажите мне. Пожалуйста, скажите мне.
Я читал ее чувства. Я видел, как ей хочется знать, как она волнуется и боится, как она любит. Я не мог лгать ей. Но было жестоко сказать ей всю правду.
– Я читал его чувства, – проговорил я медленно. Осторожно. Взвешивая слова, как ювелир драгоценные камни. – И ваши, ваши тоже. Я понял, что вы его любите, еще в первый вечер, когда мы вместе обедали.
– А Дино?
Слова застряли у меня в горле.
– Лия однажды сказала, что он странный. Я довольно легко читаю его чувства, лежащие на поверхности. А за этим ничего не видно. Он очень замкнут, отгораживается от всех стеной. Он, как видно, чувствует только то, что позволяет себе чувствовать. Я ощущал его уверенность в себе, его удовольствие. И даже беспокойство, но настоящий страх – никогда. Он очень нежно относится к вам, очень покровительственно. Ему нравится покровительствовать.
– И все? – С надеждой. И болью.
– Боюсь, что все. Он отгородился ото всех, Лори. Он ни в ком не нуждается, ни в ком. Если в нем и есть любовь, она за непреодолимой стеной, он прячет ее. Я не могу ее нащупать. Он много думает о вас, Лори. Но любовь… ну, это другое. Она сильнее и менее рассудительна, и она захлестывает волной. А у Дино не так. По крайней мере насколько я могу судить.
– Он прячется, – сказала Лори. – Он прячется от меня. Я перед ним раскрылась, открыла ему все. А он – нет. Я всегда боялась. Даже когда он был рядом, я временами чувствовала, что он не со мной…
Она вздохнула. Я ощущал ее отчаяние, ее мучительное одиночество. Я не знал, что делать.

– Если вам хочется плакать, плачьте, – по-дурацки сказал я. – Иногда это помогает. Я знаю. В свое время я много плакал.
Она не заплакала. Она посмотрела на меня и тихо засмеялась.
– Нет, – ответила она. – Я не могу. Дино научил меня никогда не плакать. Он говорит, что слезы ничего не решают.
Грустная философия. Возможно, слезы ничего не решают, но они даны человеку природой. Я хотел ей это сказать, но лишь улыбнулся.
Лори улыбнулась в ответ и гордо вскинула голову.
– Вы плачете, – вдруг со странным восторгом сказала она. – Это чудесно. Дино никогда не проявлял ко мне такого участия. Спасибо, Роб. Спасибо.

Лори встала на цыпочки и выжидающе посмотрела на меня. Я знал, чего она ждет. Я обнял ее и поцеловал, а она приникла ко мне всем телом. И все время я думал о Лии, говоря себе, что она не против, что она будет гордиться мной, что она поймет.
Потом я остался в кабинете один и смотрел, как всходит солнце. Я устал, но обрел какое-то умиротворение. Появившийся на горизонте свет разогнал тьму, и внезапно все страхи, такие зловещие в ночи, показались мне глупыми и пустыми. Мы пробьемся друг к другу, Лия и я. Что бы то ни было, мы справимся, а сегодня мы так же легко, вместе справимся с Сосуном.
Когда я вернулся в номер, Лии там не было.
– Мы нашли аэромобиль в центре Города шкинов, – говорил Валкаренья. Он был спокоен, деловит и уверен в успехе. Его интонации убеждали меня, что беспокоиться не о чем. – Я отправил людей на поиски. Но Город шкинов велик. Ты догадываешься, куда она могла пойти?
– Нет, – уныло ответил я. – Правда нет.
Может, она пошла искать еще Посвященных? Они как будто заворожили ее. Я не знаю.
– Ладно, у нас здесь хорошая полиция. Уверен, что мы найдем ее. Но на это может потребоваться время. Вы поссорились?
– Да. Нет. Немного. Но это не настоящая ссора. Это было странно.
– Ясно, – ответил он. Но ему было не ясно. – Лори говорит, что ночью ты поднимался сюда, в кабинет, один.
– Да. Мне надо было подумать.
– Хорошо, – сказал Валкаренья. – Значит, наверно, Лия проснулась и решила, что ей тоже надо подумать. Ты пришел сюда. Она прокатилась на аэромобиле. Может, она просто хочет день отдохнуть и побродить по Городу шкинов. Вчера ведь она уже так делала, да?
– Да.
– И сегодня она сделала то же самое. Нет проблем. Вероятно, она вернется еще до обеда. – Он улыбался.
– Тогда почему она ушла, не сказав мне? Не оставила записку и вообще не предупредила?
– Не знаю. Это не важно.
Не важно? Разве не важно? Я сидел в кресле, хмурый, обхватив голову руками, и беспокоился. Вдруг я очень испугался, сам не знаю чего. Не надо было оставлять ее одну, говорил и себе. Пока я был здесь, наверху, с Лори, Лианна проснулась одна в темной комнате и… и что? И ушла.
– Однако у нас есть дела, – сказал Валкаренья. – Для похода в пещеры все готово.
Я посмотрел на него, не веря собственным ушам.
– В пещеры? Я не могу туда идти. Не могу сейчас. Не могу один.
Он демонстративно вздохнул, выказывая свое раздражение.
– Ну успокойся, Роб. Это не конец света. С Лией ничего не случится. Она производит впечатление весьма разумной девушки, и я уверен, что она может позаботиться о себе. Так?
Я кивнул.
– Тем временем мы обследуем пещеры. Я все же хочу докопаться до сути.
– Бесполезно, – возразил я. – Без Лии бесполезно. У нее большой Дар. Я… я только читаю чувства. Я не могу проникнуть так глубоко, как она. Я не найду разгадку.
Валкаренья пожал плечами:
– Может, и не найдешь. Но поездка запланирована, и мы ничего не потеряем. Когда вернется Лия, мы всегда сможем съездить туда еще раз. Кроме того, это пойдет тебе на пользу, ты немного отвлечешься. Сейчас все равно ничего для Лии не сделаешь. Я направил на ее поиски всех своих людей, а если уж они ее не найдут, то ты – тем более. Так что нет смысла на этом зацикливаться. Возвращайся к работе и займись делом. – Он направился к лифту. – Пошли. Аэромобиль ждет. Нельс поедет с нами.
Я нехотя встал. Я был не расположен думать о шкинах, но доводы Валкареньи звучали убедительно. Кроме того, он пригласил нас с Лианной для работы, и у нас были определенные обязательства. Во всяком случае, попробую.
В машине Валкаренья сидел рядом с водителем – здоровенным сержантом полиции с лицом, словно высеченным из гранита. На этот раз Валкаренья выбрал полицейский аэромобиль, чтобы следить за поисками Лии. Мы с Гурли оказались на заднем сиденье. Гурли разложил на коленях большую карту и стал рассказывать о пещерах Конечного Единения.
– Существует теория, что Сосун происходит из пещер, – начал он. Вероятно, это не лишено смысла. В пещерах Сосун гораздо крупнее. Сами увидите. Пещеры находятся под холмами в стороне от нашей части города, там, где более дикая местность. Как медовые соты. И в каждой – Сосун. Мне так рассказывали. В нескольких я был сам, и везде видел Сосунов. Поэтому я готов поверить, что в остальных тоже. Город, священный город, вероятно, и был построен потому, что здесь пещеры. Вы же знаете, шкины со всего континента сходятся сюда перед Конечным Единением. Вот район пещер.
Гурли вытащил карандаш и нарисовал в середине карты большой красный круг. Мне это ничего не говорило. Вид карты угнетал меня. Не думал, что Город шкинов такой громадный. Как здесь найти кого-то, кто не хочет, чтобы его нашли?

Валкаренья повернулся к нам.
– Мы собираемся посетить одну из больших пещер. Я уже был там. Понимаешь, Конечное Единение не связано с соблюдением особых ритуалов. Шкины просто выбирают пещеру, входят и ложатся на Сосуна. Входят там, где им удобно. В некоторых местах вход не шире канализационной трубы, но если пробраться достаточно далеко, по теории, врежешься прямо в Сосуна, который сидит и пульсирует в темноте. Самые большие пещеры освещены факелами, как Великий Чертог, но это – необязательное украшение. В обряде Единения оно не играет роли.
– Насколько я понимаю, мы пойдем в одну из таких пещер? – уточнил я.
Валкаренья кивнул:
– Правильно. Я подумал, что ты захочешь увидеть крупного Сосуна. Не слишком приятная картина, но расширяет кругозор. Поэтому нам нужен свет.
Гурли возобновил рассказ, но я уже не слушал. Я чувствовал, что уже узнал достаточно о шкинах и о Сосуне, а вот о Лианне я все еще беспокоился. Вскоре Гурли замолчал, и остаток пути прошел в тишине. Мы преодолели большее расстояние, чем раньше. Даже Башня, этот сверкающий стальной ориентир, скрылась за холмами.
Местность стала более неровной, каменистой, густо заросшей зеленью. Холмы вздымались все выше и выглядели совсем первозданными. Но купола лепились и на этой земле, и дальше, и дальше, и дальше, и везде были шкины. Лия могла быть здесь. Затерялась в этом море живых существ. Что она ищет? О чем думает?

Наконец наш аэромобиль опустился в лесистой долине между двумя огромными каменистыми холмами. Шкины жили даже здесь, красные кирпичные купола поднимались до уровня подлеска, окруженные невысокими корявыми деревцами. Я без труда обнаружил пещеру. Вход находился на полпути к вершине одного из холмов: темная дыра в скале, к которой вела пыльная извилистая тропинка.
Мы вышли в долину и стали взбираться вверх. Гурли устремился вперед большими неуклюжими шагами, Валкаренья двигался с легким изяществом и, казалось, не знал усталости, а полицейский невозмутимо всходил на холм медленной, тяжелой походкой. Я тащился сзади. Я еле-еле плелся, и к тому времени, как мы добрались до входа в пещеру, уже задыхался.
Я ожидал увидеть наскальные рисунки, или алтарь, или некий храм природы, но жестоко разочаровался. Обыкновенная пещера с мокрыми каменными стенами, низким потолком и холодным влажным воздухом. Здесь было прохладнее, чем на поверхности, и не так пыльно. И все. В глубину вел длинный, петляющий подземный коридор, достаточно широкий для того, чтобы идти вчетвером, но довольно низкий, так что Гурли пришлось пригнуться. Вдоль стен на равном расстоянии друг от друга были укреп-лены факелы, но горел только каждый четвертый. Факелы чадили, дым от горящего масла поднимался к потолку и вился клубами впереди нас. Интересно, почему дым затягивает в глубину?

После десяти минут ходьбы, в основном вниз, под уклон, коридор привел нас в высокое, ярко освещенное помещение со сводчатым потолком, на котором пятнами копоти осел факельный дым. Здесь жил Сосун.
Он был ржаво-красный, цвета засохшей крови, вовсе не такой прозрачно пунцовый, как маленькие паразиты, которые присасываются к коже Посвященных. На исполинском теле вырисовывались черные крапины – как ожоги или пятна сажи. Я едва видел дальний конец пещеры: Сосун был внушительных размеров, он возвышался почти до потолка. Но на середине зала его тело резко сходило на нет, как громадный студенистый холм, и заканчивалось в доб-рых двадцати футах от нас. Между нами и этой чудовищной тушей висели сети покачивающихся красных нитей – живая паутина из плоти Сосуна, подступающая к самым нашим лицам.
И все это пульсировало. Как единый организм. Даже нити вибрировали согласно, то расширяясь, то вновь сжимаясь, послушные ритму, молча заданному этим великаном.
Меня замутило, но остальные сохраняли спокойствие. Они это уже видели.
– Пошли, – сказал Валкаренья, включив карманный фонарик: тусклого света факелов явно не хватало.
Огонек фонаря плясал на пульсирующей паутине, и паутина теперь казалась таинственным заколдованным лесом. Валкаренья шагнул в этот лес. Легко. Направляя фонарь и отстраняя Сосуна.
Гурли последовал за Валкареньей, я в ужасе медлил. Валкаренья, обернувшись ко мне, улыбнулся.
– Не беспокойся, – сказал он. – Чтобы прилипнуть, Сосуну нужно несколько часов, и потом, его легко снять. Если ты случайно до него дотронешься, он тебя не схватит.
Я собрался с духом, протянул руку и коснулся одной из живых нитей. Она была мягкая, влажная и немного скользкая. Только и всего. Нить порвалась довольно легко. Я шел сквозь эту чащу, выставив вперед руку, наклоняясь и разрывая паутину. Полицейский молча шагал за мной.
Потом мы встали в дальнем конце пещеры, там, где исполинский Сосун был пониже. Валкаренья с минуту созерцал громадную тушу, а потом указал куда-то фонариком.
– Смотри, – сказал он. – Конечное Единение.
Я посмотрел. Луч высветил одно из темных пятен, кляксу на ржаво-бурой поверхности. Я пригляделся. В пятне стояла голова. Как раз посреди черной кляксы; было видно только лицо, хотя и оно покрылось тонкой красноватой пленкой. Но черты я узнал сразу. Пожилой шкин, морщинистый и большеглазый. Глаза его были закрыты. Но он улыбался. Улыбался.
Я подошел ближе. Чуть пониже, справа, из вязкой массы выглядывали кончики пальцев. И больше ничего. Тела уже не было, Сосун втянул его в себя и переварил или сейчас переваривал. Старый шкин был мертв, и кровопийца поглощал его труп.
– Каждое темное пятно – след Единения, – водя фонарем, как указкой, говорил Валкаренья. – Конечно, со временем пятна сходят. Сосун постоянно растет. Лет через сто он заполнит зал и вылезет в коридор.
Сзади послышался шорох. Я оглянулся. Кто-то еще шел через паутину.
Вскоре она поравнялась с нами и улыбнулась. Старая шкинская женщина, нагая, груди – ниже талии. Разумеется, Посвященная. Сосун покрывал большую часть ее головы, а на спине болтался еще ниже, чем груди спереди. От пребывания на солнце Сосун стал ярким и прозрачным. Было видно, как он пожирает кожу на спине женщины.
– Кандидатка на Конечное Единение, – пояснил Гурли.
– Популярная пещера, – усмехнувшись, добавил Валкаренья.
Женщина не заговорила с нами, мы тоже ничего ей не сказали. Улыбаясь, она прошла мимо. И легла на Сосуна.
Маленький Сосун, сидящий у нее на голове, казалось, почти растворился, утонул в теле пещерного великана. Шкинка и исполинский Сосун слились воедино. И все. Она просто закрыла глаза и спокойно лежала, словно спала.
– Что это? – спросил я.
– Единение, – сказал Валкаренья. – Только через час что-нибудь станет заметно, но Сосун уже засасывает ее. Говорят, это реакция на тепло тела. Через день она погрузится совсем. Через два она будет как этот… – Фонарь нашел наполовину залепленное пленкой лицо.
– Вы можете прочитать ее чувства? – спросил Гурли. – Может быть, это нам поможет.
– Хорошо, – согласился я. Любопытство победило отвращение.
Я раскрылся навстречу женщине. И в душу ко мне ворвалась буря. Впрочем, буря – не совсем то слово. Это было нечто огромное и грозное, сильное и жгучее, оно ослепляло, от него захватывало дух. Но в то же время – спокойное и нежное, хотя нежность была горячей иной ненависти. Кто-то тихо звал меня, пел, как сирены, что-то неодолимо манило, влекло меня к себе, омывая все мое существо ярко-красными волнами страсти. Оно одновременно переполняло и опустошало. Откуда-то слышалась громкая бронзовая музыка колоколов, песнь любви, бескорыстия и духовной близости, приобщения к радости единения, возвещающая, что одиночества больше нет.
Да, это была буря, душевная буря. Но она лишь отдаленно напоминала обыкновенную бурю эмоций, как вспышка сверхновой звезды напоминает взрыв, и неистовство этой бури было неистовством любви. Меня любили, я был нужен, колокола взывали ко мне и пели об этой любви, я протягивал руки и прикасался к своей любимой, я хотел быть с ней, хотел слиться с ней и никогда не разлучаться. Я вновь оказался на гребне громадной волны, волны пламени, навсегда взмывшей к звездам, но теперь я знал, что волна никогда не врежется в берег и я никогда больше не буду лежать один на темной равнине.

И тут я подумал о Лии.
Внезапно я начал бороться, сражаться, воевать с затягивающей меня пучиной любви. Я бежал, бежал, бежал, БЕЖАЛ… и захлопнул дверь в свою душу, и наглухо закрылся на засов, но буря выла и неистовствовала снаружи, а я держал дверь изо всех сил, пытаясь сопротивляться. Но дверь заскрипела и подалась.
Я закричал. Дверь захлопнулась, буря ворвалась внутрь, охватила меня и закружила все быстрей и быстрей. Я полетел к холодным звездам, но они не были холодными, и сам я становился больше и больше и наконец стал звездой, а звезды стали мной, и я стал Единением, и на одно-единственное чудное мгновение я стал Вселенной.

И провалился во тьму.
Я проснулся в нашей спальне с дикой головной болью. Гурли сидел на стуле и читал одну из наших книг. Услышав мой стон, он поднял голову.
Лиины таблетки по-прежнему лежали на тумбочке. Я поспешно проглотил одну и попытался сесть.
– Как вы? – спросил Гурли.
– Болит, – потирая лоб, ответил я. В висках стучало: казалось, голова сейчас лопнет. Хуже, чем когда я почувствовал Лиину боль. – Что случилось?
Гурли встал.
– Вы перепугали нас до смерти. Как только вы начали читать чувства, вас вдруг затрясло. Потом вы пошли прямо в объятия проклятого Сосуна. И закричали. Дино с сержантом пришлось вас оттаскивать. Вы шагнули в этот кисель, и он уже дошел вам до колен. Вы дергались. Странно. Дино ударил вас, и вы потеряли сознание.
Он покачал головой и направился к двери.
– Куда вы? – спросил я.
– Спать. Вы пролежали так почти восемь часов. Дино просил меня побыть с вами, пока вы не придете в себя. Ладно, вы пришли в себя. Теперь отдохните, и я отдохну. Поговорим завтра.
– Я хочу поговорить сейчас.
– Уже поздно, – сказал он и закрыл за собой дверь спальни.
Я прислушался. И четко расслышал, как он закрывает меня на ключ. Кто-то явно боится Одаренных, разгуливающих по ночам. Но я никуда не собирался.
Я встал и пошел что-нибудь выпить. В комнате стояло валтаарское. Я быстро опустошил два бокала и съел легкую закуску. Головная боль немного утихла. Я вернулся в спальню, выключил свет и отрегулировал стекло, чтобы мне светили звезды. И снова лег спать.

Но я не заснул, во всяком случае, не заснул сразу. Слишком много всего случилось. Мне надо было подумать. В первую очередь об этой головной боли, о жуткой головной боли, которая терзала мой мозг. Как у Лии. Но Лия не пережила того, что я. Или пережила? У Лии большой Дар, ее чувствительность гораздо выше моей, и диапазон восприятия шире. Могла ли эта буря эмоций настичь ее так далеко, на расстоянии многих миль? Глубокой ночью, когда люди и шкины спят и их мысли теряют ясность? Возможно. И может, мои полузабытые сны – лишь смутное отражение ее ночных ощущений. Но сны мои были приятными. Беспокойство мучило меня после, когда я просыпался и не мог их вспомнить.
И еще, голова начинала болеть во сне? Или после пробуждения?
Что же произошло? Какая сила одолела меня в пещере и потянула к себе? Сосун? Должно быть, он. Я даже не успел сосредоточиться на шкинской женщине. Точно Сосун. Но Лианна сказала, что Сосун не мыслит, даже не сознает, что он живет…
Все это вертелось у меня в голове, вопросы громоздились на вопросы, а на них еще вопросы, но ответов не было. Потом я стал думать о Лии, где она теперь и почему она от меня ушла. Неужели то, что она пережила, толкнуло ее на этот шаг? Почему я не понимал? Значит, я потерял ее. Я нуждался в ней, а ее не было. Я остался один и остро чувствовал свое одиночество.
Я заснул.

Сплошная тьма длилась долго, а потом я увидел сон и вспомнил. Я снова лежу на равнине, на бескрайней темной равнине, надо мной – беззвездное небо, вдалеке – черные тени. Это равнина, о которой так часто говорила Лия. Строчка из ее любимого стихотворения. Я остался один, навечно один, и знаю это. Такова природа вещей. Я единственное существо во Вселенной, и замерз, и голоден и испуган, и жестокие, неумолимые тени подступают ко мне. И некого позвать, не к кому обратиться, некому услышать мой крик. Никогда никого не было. Никогда никого не будет.

И тогда пришла Лия.
Она спустилась с беззвездного неба, бледная, тоненькая и хрупкая, и встала рядом со мной на равнине. Откинула назад волосы и, глядя на меня сияющими, широко распахнутыми глазами, улыбнулась. И я знал, что это не сон. Каким-то образом она оказалась со мной. И заговорила:
«Привет, Роб».
«Лия? Привет, Лия. Где ты? Ты меня бросила».
«Прости. Я не могла иначе. Пойми, Роб. Ты должен понять. Я больше не могла находиться здесь, в этом ужасном месте. Я должна была это сделать, Роб. Люди всегда здесь, не считая кратких мгновений».
«Голос и прикосновенье?»
«Да, Роб. И снова – темнота… и молчание. И земная равнина».
«Ты путаешь два стихотворения, Лия. Хотя это не важно. Ты знаешь стихи лучше меня. Но ты ничего не забыла? Раньше. «Любовь, будем верны…»
«Ах, Роб!»
«Где ты?»
«Я везде. Но в основном в пещере. Я была готова, Роб. Я была более открыта, чем остальные. Я могла не проходить через Собрание и Посвящение. Мой Дар научил меня сопереживанию. И меня приняло Оно».
«Конечное Единение?»
«Да».
«Ах, Лия!»
«Роб. Пожалуйста. Приходи к нам, приходи ко мне. Понимаешь, это счастье. Навсегда, навеки, это единство душ, это близость, это отсутствие одиночества. Я влюблена, Роб, влюблена в миллиарды и миллиарды людей, и я знаю их всех лучше, чем я когда-либо знала тебя, и они знают меня настоящую, какая я есть, и любят меня. И так будет всегда. Я. Ты. Единение. Я все еще я, но в то же время они, понимаешь? А они – это я. Посвященные раскрыли меня, Единение призывало меня к себе каждую ночь, потому что любило меня. Ах, Роб, приходи к нам, приходи к нам. Я люблю тебя».
«Единение. Ты имеешь в виду Сосуна. Я люблю тебя, Лия. Пожалуйста, вернись. Он еще не успел поглотить тебя. Скажи мне, где ты. Я приду к тебе».
«Да, приходи ко мне. Приходи, куда хочешь, Роб. Сосун един, все пещеры соединяются под холмами, маленькие Сосуны – частицы Единения. Приходи ко мне, присоединяйся ко мне. Люби меня так, как ты говорил. Присоединяйся ко мне. Ты так далеко. Я едва достаю до тебя, даже с помощью Единения. Приходи ко мне, и мы будем все едино».
«Нет, я не позволю сожрать себя. Пожалуйста, Лия, скажи, где ты».
«Бедный Роб. Не тревожься, любимый. Тело – не главное. Сосуну нужна пища, а нам нужен Сосун. Но, Роб, Единение – это не только Сосун, понимаешь? Сосун не имеет большого значения, он даже лишен разума, он лишь связующее звено, посредник. Единение – это шкины. Миллион триллионов шкинов, все шкины, жившие в течение четырнадцати тысяч лет. Все Посвященные, все вместе, со своей близостью, вечной и бессмертной. Это прекрасно, Роб, это больше того, что было у нас, гораздо больше, а ведь нам повезло, помнишь? Нам повезло! Но счастье здесь».
«Лия! Моя Лия! Я люблю тебя. Это не для тебя, это не для людей. Вернись ко мне».
«Это не для людей? Нет, для людей! Именно это люди всегда искали, именно к этому люди всегда стремились, плача по ночам от одиночества. Это любовь, Роб, настоящая любовь, а людская любовь лишь ее бледная тень. Понимаешь?»
«Нет».
«Приходи, Роб. Присоединяйся. Или ты будешь всегда один, один на равнине, и «лишь только голос и прикосновение» будут скрашивать твою жизнь. А под конец, когда твоя плоть умрет, ты лишишься и этого. Впереди только вечная, беспросветная тьма. Равнина на веки веков, Роб. И я не смогу пробиться к тебе никогда. Но так не должно быть…»
«Нет. Лия, не уходи. Я люблю тебя, Лия. Не покидай меня».
«Я люблю тебя, Роб. Я любила. Я правда любила…»
И она исчезла. Я вновь был один на равнине. Вдруг откуда-то подул ветер и унес от меня в холодное безбрежное пространство ее затихающие слова.
Хмурым утром входная дверь оказалась не заперта. Я поднялся в лифте и нашел Валкаренью одного в кабинете.
– Ты веришь в Бога? – спросил я.
Он поднял глаза и улыбнулся.
– Разумеется, – беспечно ответил он.
Я прочитал его чувства. Он никогда не думал на эту тему.
– Я не верю в Бога, – сказал я. – Лия тоже не верила. Знаешь, большинство Одаренных – атеисты. Пятьдесят лет назад на Старой Земле проводился опыт. Его проводил человек по фамилии Линнел, очень Одаренный, он был глубоко верующим. Он считал, что, установив при помощи сильнодействующих лекарств связь между умами самых Одаренных людей мира, можно прийти к тому, что Линнел назвал Всеобщим осознанием бытия. А другие именуют Богом. Эксперимент провалился, но во время его что-то произошло. Линнел сошел с ума, а остальные участники разошлись с ощущением огромной темной, враждебной пустоты, вакуума, лишенного смысла, формы и значения.

Много веков назад жил один поэт, его фамилия Арнольд, у него есть стихотворение, где мир сравнивается с темной равниной. Стихотворение написано на одном из древних языков, но его стоит прочитать. Мне кажется, оно о страхе. О заложенном в человеческом естестве страхе одиночества во Вселенной. Возможно, это просто страх смерти, возможно – нечто большее. Не знаю. Но это врожденное чувство. Человек обречен на вечное одиночество, но он не хочет быть один. Он всегда ищет, стремится к общению, тянется к другим через пропасть. Одни никогда не могут ее преодолеть, но некоторым это порой удается. Нам с Лией повезло. Но ничто не вечно. А потом ты снова один на темной равнине. Понимаешь, Дино? Ты понимаешь?
Мои слова позабавили Валкаренью, и он слегка улыбнулся. Не ехидно, это не в его привычках, просто удивленно и недоверчиво.
– Нет, – честно ответил он.
– Тогда послушай еще раз. Человек всегда к чему-то или к кому-то стремится, что-то ищет. Беседа, дар, любовь, секс – все это одно и то же, направления общего поиска. И Бог тоже. Человек выдумывает Бога, потому что боится одиночества, трепещет перед пустой Вселенной, страшится темной равнины. Поэтому твои служащие обращаются к культу шкинов, поэтому люди переходят в другую веру, Дино. Они нашли Бога или то, что можно назвать Богом. Единение – это всеобщий разум, все слившиеся в одно, всеохватывающая любовь. Черт возьми, шкины не умирают. Неудивительно, что у них нет понятия загробной жизни. Они знают, что Бог существует. Может, он и не создал Вселенную, но Бог есть любовь, чистая любовь. Они ведь говорят, что Бог есть любовь, так? Или, скорее, то, что мы называем любовью, – это частичка Бога. Так или иначе, но это и есть Единение. Для шкинов здесь кончается поиск, для людей тоже. В конце концов, мы похожи, мы до боли похожи.
Валкаренья, как обычно, демонстративно вздохнул:
– Роб, ты переутомился. Ты говоришь, как один из Посвященных.
– Наверное, я должен был стать Посвященным. Лия стала. Теперь она часть Единения.
Валкаренья взглянул на меня.
– Откуда ты это взял?
– Она пришла ко мне во сне.
– А! Во сне.
– Это правда, черт возьми. Это все правда.
Валкаренья встал и улыбнулся.
– Я тебе верю, – сказал он. – Значит, Сосун, чтобы привлечь жертву, использует психологическую, если хочешь, любовную приманку такой гипнотической силы, что люди, даже ты, начинают считать его Богом. Конечно, это опасно. Но прежде чем принимать меры, надо все обдумать. Мы можем охранять пещеры и не пускать туда людей, но пещер слишком много. И если ограничить доступ к Сосуну, это осложнит наши отношения со шкинами. Но теперь это моя забота. Вы с Лией свое дело сделали.
Я подождал, пока он умолк.
– Ты ошибаешься, Дино. Это правда, никакого фокуса, никакого обмана чувств. Я это ощущал, и Лия тоже. Сосун даже не сознает, что он живет, не говоря уже о психологической приманке, достаточно сильной, чтобы привлечь шкинов и людей.
– Ты хочешь, чтобы я поверил, что Бог – это существо, которое обитает и пещерах планеты Шки?
– Да.
– Роб, это нелепо, ты сам знаешь. Ты думаешь, что шкины нашли ключ к тайнам мироздания. Но посмотри на них. Древнейшая известная цивилизация на четырнадцать тысяч лет застряла в бронзовом веке. Мы пришли к ним. Где их космические корабли? Где их небоскребы?
– А где наши колокола? – спросил я. – Наша радость? Они счастливы, Дино. А мы? Возможно, они нашли то, что мы все еще ищем. Почему люди так суетятся, черт побери? Почему мы рвемся покорять галактику, Вселенную, еще что-нибудь? Может, в поисках Бога?.. Кто знает? Мы не можем найти его нигде и стремимся вперед, вперед и вперед. Вечный поиск. И вечное возвращение на все ту же темную равнину.
– Сравним наши достижения. Я перечислю успехи человечества.
– А стоит ли?
– Думаю, стоит. – Он отошел от меня и выглянул в окно. – Единственная Башня на их планете наша, – глядя вниз и улыбаясь, сказал он.
– Единственный Бог во Вселенной – их, – ответил я.
Но он только улыбался.
– Хорошо, Роб, – наконец отвернувшись от окна, проговорил он. – Я все это учту. И мы разыщем твою Лианну.
Мой голос смягчился.
– Лии больше нет, – сказал я. – Теперь я это знаю. И если я замешкаю, то тоже пропаду. Я уезжаю сегодня вечером. Возьму билет на первый же корабль, летящий на Бальдур.
Он кивнул:
– Как хочешь. Деньги будут готовы. – Он усмехнулся. – Мы найдем Лию и отправим ее вслед за тобой. Думаю, она разозлится, но это уже твои трудности.
Я не ответил. Только пожал плечами и пошел к лифту. Я уже собирался войти в лифт, когда Валкаренья остановил меня.
– Подожди меня, – сказал он. – Как насчет обеда сегодня вечером? Вы хорошо поработали. У нас все равно намечается прощальный вечер, у нас с Лори. Она тоже уезжает.
– Я тебе сочувствую, – произнес я.
Теперь он пожал плечами:
– Нет причин для сочувствия. Лори прекрасный человек, и мне будет ее не хватать. Но это не трагедия. Есть другие прекрасные люди. Мне кажется, Шки начала действовать ей на нервы.

От досады и боли я почти позабыл о своем Даре. Теперь я о нем вспомнил. Я прочитал чувства Дино. Печали не было, огорчения тоже, только легкое разочарование. А за ним – стена. Всегдашняя стена отделяла от других людей того, кто со всеми был на ты, но никому не был близок. И на этой стене будто висела табличка:
«До этого места вы дошли, а дальше хода нет».

– Приходи, – сказал он. – Будет весело.
Я согласился.
Когда корабль поднялся в воздух, я спросил себя, почему уезжаю.
Возможно, чтобы вернуться домой. У нас есть дом на Бальдуре, вдали от городов, на одном из незаселенных материков, и вокруг только дикое пространство. Дом стоит на отвесной скале над высоким водопадом, неустанно сбегающим вниз, в затененный, окаймленный зеленью пруд. В солнечные дни мы с Лией часто плавали там, отдыхая после деловой поездки. А потом лежали обнаженные в тени апельсиновых деревьев и любили друг друга на ковре серебристого мха. Возможно, я возвращаюсь к этому. Но без Лии. Без Лии, которую я потерял, ничего уже не будет как прежде…
Я потерял ее, хотя мог сохранить. И мог быть с ней сейчас. Это так просто, так просто. Медленно пройти в темную пещеру и ненадолго заснуть. И тогда Лия вечно была бы со мной, во мне, частью меня, мной, а я – ею. Любовь и познание друг друга, познание такое полное, о котором люди могут лишь мечтать. Единение и радость, и избавление от тьмы – навеки. Бог. Если я верил в то, что говорил Валкаренья, почему я сказал Лии «нет»?
Может, потому, что усомнился. Может, я все-таки надеюсь найти что-то более великое и любящее, чем Единение, найти Бога, о котором мне говорили когда-то, давным-давно. Может, я иду на риск, потому что в глубине души все еще верю. Но если я ошибся, тогда темнота и равнина…
А может, причина в другом, в чем-то, что я заметил в Валкаренье, в чем-то, что заставляло меня усомниться в собственных словах. Потому что люди все же не совсем такие, как шкины. Есть люди, подобные Дино и Гурли, а есть такие, как Лия и Густаффсон, люди, которые боятся любви и Единения, и люди, которые жаждут их. Значит, двойственная природа. У человека два главных побуждения, а у шкина только одно? Но если так, значит, у человека – свой путь к Единению, свой способ преодолеть одиночество и остаться человеком.
Я не завидую Валкаренье. Он кричит за своей стеной, и никто не знает об этом, даже он сам. Никто никогда не узнает, и он будет всегда один, будет всегда улыбаться, превозмогая боль. Нет, я не завидую Дино.
Но, Лия, в чем-то я похож на него, хотя во многом и на тебя. Вот почему я бежал, несмотря на то что любил тебя.
Лори Блэкберн была со мной на корабле. После взлета мы перекусили и весь вечер обсуждали поданное к ужину вино. Невеселый разговор, но вполне человеческий. Мы оба нуждались в участии и потянулись друг к другу.
Потом я отвел ее к себе в каюту и любил ее со всей страстью, на которую был способен. И тогда темнота стала рассеиваться, мы обрели друг друга и болтали всю ночь напролет.

«…И берегись двуногого кровь пролить»

Можешь убить для себя и других, 
Для детенышей, чтоб накормить. 
Но не смей для забавы и берегись 
Двуногого кровь пролить! 

Редьярд Киплинг

Снаружи, на городской стене, на длинных веревках висели детеныши дженши, застывшие пушистые серые тельца. Взрослых, очевидно, перед повешением убили: обезглавленное мужское тело свисало ногами вверх, петля обвивалась вокруг щиколоток; невдалеке виднелся обгоревший труп самки. Но большинство, смуглые пушистые малыши с широко раскрытыми золотистыми глазами, было просто повешено. Ближе к сумеркам, когда с зубчатых холмов налетал ветер, легкие тельца раскачивались и бились о стену, будто просили впустить их.
Часовые, неустанно обходящие стены, не обращали на них никакого внимания, и ржавые металлические ворота не открывались.
– Вы верите в зло? – спросил Арик неКрол у Дженнис Райтер. С гребня ближайшего холма они смотрели вниз, на Город Стальных Ангелов.
НеКрол присел на корточки среди обломков священной пирамиды дженши; каждая черточка его смугло-желтого лица дышала гневом.
– В зло? – рассеянно пробормотала Райтер.
Она не отрывала глаз от стены из красного камня, на фоне которой резко выделялись темные тела детенышей. Солнце, раздутый багровый шар, который Стальные Ангелы называли Сердцем Баккалона, садилось, и долина внизу, казалось, плавала в кровавом тумане.
– В зло, – повторил неКрол. Торговец был полным маленьким человечком с монголоидными чертами лица и ниспадающими почти до пояса огненно-рыжими волосами. – Это религиозное понятие, а я не религиозен. Давным-давно, когда я был еще ребенком и воспитывался на ай-Эмереле, я решил, что ни добра, ни зла нет, есть только разные способы мышления. – Его маленькие мягкие руки шарили в пыли, пока не нащупали большой обломок с неровными краями. Арик встал и протянул его Райтер. – Стальные Ангелы заставили меня снова поверить в зло, – сказал он.
Райтер молча взяла обломок и принялась вертеть его в руках. Она была гораздо выше и худее неКрола – крепкая женщина с продолговатым лицом, короткими черными волосами и ничего не выражающими глазами. Комбинезон с пятнами от пота свободно облегал ее худощавое тело.
– Интересно, – наконец проговорила Райтер через несколько минут. Обломок был твердым и гладким, как стекло, только прочнее, полупрозрачный, темно-красного цвета, казавшегося почти черным. – Пластмасса? – Райтер бросила обломок обратно на землю.
НеКрол пожал плечами:
– Я тоже так подумал, но это, конечно, невозможно. Дженши работают с костью и деревом, иногда с металлом, а пластмасса для них – материал далекого будущего.
– Или далекого прошлого, – ответила Райтер. – Вы говорите, эти священные пирамиды разбросаны по всему лесу?
– Да, насколько я знаю. Но Ангелы разрушили все пирамиды вблизи своей долины, чтобы прогнать дженши. По мере того как Ангелы будут продвигаться дальше – а они не остановятся, это ясно, – остальные тоже разрушат.
Райтер кивнула. Она снова перевела взгляд на долину, и в это мгновение краешек Сердца Баккалона скользнул за горы и в городе начали зажигаться огни. Висящих детенышей дженши заливали теперь потоки мягкого синего света. Прямо на городских воротах трудились две мужские фигуры. Вскоре они что-то сбросили вниз, веревка раскрутилась, и на стене задергалась еще одна маленькая тень.
– Но почему? – спросила спокойно наблюдавшая за всем этим Райтер.
НеКрол не был столь хладнокровен:
– Дженши пытались защитить одну из своих пирамид – копья, ножи и камни против Стальных Ангелов с их лазерами, бластерами и станнерами! Тем не менее дженши застали их врасплох и убили человека. Наставник заявил, что больше этого не повторится. – Арик сплюнул. – Зло.
– Интересно, – неторопливо выговорила Райтер.
– Вы можете что-нибудь сделать для них? – волнуясь, спросил неКрол. – У вас корабль, команда. Дженши нужен заступник, Дженнис. Они совершенно беззащитны!
– В моей команде четыре человека, – бесстрастно произнесла Райтер. – И, должно быть, четыре охотничьих ружья.
НеКрол беспомощно посмотрел на нее:
– И все?
– Возможно, завтра Наставник посетит нас. Он наверняка видел, как садились «Огни». Может быть, Ангелы хотят торговать. – Она снова бросила взгляд на долину. – Пойдемте, Арик, пора на базу. Надо грузить товары.

Уайотт, Наставник чад Баккалона в Мире Корлоса, был высоким, тощим, загорелым мужчиной; на обнаженных руках его проступали мышцы. Иссиня-черные волосы коротко подстрижены, осанка прямая, суровая. Как все Стальные Ангелы, Уайотт носил форменную одежду из меняющей цвет ткани с жестким, высоким красным воротником (сейчас, когда он стоял при свете дня на краю небольшой взлетной полосы, одежда была светло-коричневой), пояс из стальной сетки, на котором висел ручной лазер, коммуникатор и стаппер. Свисавшая с цепочки на шее Наставника маленькая фигурка – бледнолицее дитя Баккалон, голенькое, невинное и ясноглазое, но с огромным черным мечом в крошечном кулачке – была единственным знаком его сана.
За ним стояли еще четыре Ангела: двое мужчин и две женщины, одинаково одетые. Все они были чем-то похожи – рыжие волосы коротко подстрижены, невыразительные глаза смотрели настороженно и холодно, тела у них были крепкие и сильные, а прямая осанка была непременной чертой облика членов этой военизированной религиозной секты. Мешковатого и неряшливого неКрола Ангелы отталкивали даже своим видом.
Наставник Уайотт прибыл рано утром и послал человека из охраны постучать в дверь серого сборного домика с прозрачной крышей, который служил неКролу одновременно торговой базой и жильем. Невыспавшийся, но осторожно-вежливый торговец поздоровался с Ангелами и провел их на середину взлетной полосы, где поджал три свои выдвижные ноги покрытый шрамами от сварки металлический жук – «Огни Холостара».
Грузовые отсеки были уже закрыты: большую часть вечера команда Райтер выгружала товары для неКрола, отсеки заполнялись ящиками с поделками дженши, за которые коллекционеры внеземного искусства могли хорошо заплатить. Пока перекупщик не посмотрит товары, никогда не знаешь настоящую цену; Райтер высадила неКрола здесь только год назад и сейчас впервые наведалась к нему.
– Я занимаюсь оптовой торговлей, Арик – мой представитель в этом Мире, – встретив Наставника на краю взлетной полосы, сказала Райтер. – Вы должны вести дела через него.
– Понятно, – ответил Наставник Уайотт. Он все еще держал в руках список товаров, которые Ангелы желали закупить у промышленно развитых колоний на Авалоне и в Мире Джеймисона. – Но неКрол не хочет вести с нами дела.
Райтер равнодушно посмотрела на него.
– И у меня есть на то причина, – пояснил неКрол. – Я торгую с дженши, а вы их убиваете.
С тех пор как Стальные Ангелы основали свой город-колонию, Наставник часто разговаривал с неКролом, и все их беседы заканчивались спорами, но теперь Уайотт не обращал на торговца внимания.
– Мы только предприняли необходимые меры, – сказал Наставник. – Когда животное убивает человека, животное нужно наказать, и другие животные должны увидеть это и запомнить, ибо звери обязаны знать, что человек, семя Земли и чадо Баккалона – их господин и повелитель.
НеКрол фыркнул:
– Дженши не звери, Наставник, они разумные существа. Племя обладает своей религией, искусством, обычаями, они…
Уайотт повернулся к торговцу:
– У них нет души. Только у чад Баккалона, только у семени Земли есть душа. Умишко дженши имеет значение лишь для вас и, возможно, для них. Они звери, и только.
– Арик показал мне их священные пирамиды, – вмешалась Райтер. – Существа, которые строят такие святилища, несомненно, имеют душу.
Наставник покачал головой:
– Вы заблуждаетесь. В Книге ясно написано. Только мы, семя Земли, истинные чада Баккалона, и никто другой. Все остальные – животные, и именем Баккалона мы должны утвердить над ними свое господство.
– Очень хорошо, – ответила Райтер. – Но, боюсь, вам придется утверждать свое господство без помощи «Огней Холостара». И я должна поставить вас в известность, Наставник, что ваши действия меня беспокоят и по прибытии в Мир Джеймисона я собираюсь о них доложить.
– Ничего другого я и не ожидал, – произнес Уайотт. – Может быть, через год вы воспылаете любовью к Баккалону, и тогда мы поговорим снова. А до тех пор Мир Корлоса как-нибудь проживет и без вас.
Он помахал рукой и в сопровождении четырех Стальных Ангелов зашагал прочь.
– Какой толк докладывать об этом? – горько сказал неКрол, едва они скрылись из виду.
– Никакого, – глядя в сторону леса, ответила Райтер. Ветер вздымал вокруг нее пыль, плечи ее поникли, она казалась очень усталой. – Обитателям Мира Джеймисона все равно, а если даже и нет, что они могут сделать?
НеКрол вспомнил тяжелую книгу в красном переплете, которую Уайотт дал ему несколько месяцев назад.
– «И Бледное Дитя Баккалон создал своих чад из железа, ибо звезды сокрушат более нежную плоть, – процитировал Арик. – И в руку каждого нового младенца Он вложил кованый меч со словами: «Вот вам Истина, и вот вам Путь». – НеКрол с отвращением сплюнул. – Вот их символ веры. Неужели мы не можем ничего сделать?
У Райтер был невидящий взгляд.
– Я оставлю два лазера. Год вам на то, чтобы дженши поняли, как с этими лазерами обращаться. И, кажется, я знаю, какие товары надо будет привезти.

* * *

Как и думал неКрол, дженши жили родами по двадцать – тридцать особей, в каждом роде поровну взрослых и детей, у каждого рода свой родной лес и своя священная пирамида. Жилища дженши не строили – спали, свернувшись калачиком, на деревьях вокруг своей пирамиды. Еду они добывали в лесу: сочные сине-черные фрукты росли повсюду. Помимо фруктов, существовали три разновидности съедобных ягод, галлюциногенные листья и похожий на мыло желтый корешок, который они выкапывали из земли. НеКрол также обнаружил, что детеныши охотились, но нечасто. Месяцами род обходился без мяса, а коричневые лесные свиньи хрюкали и плодились вокруг, вырывая коренья и играя с детьми. Потом вдруг, когда поголовье свиней достигало предела, среди стада начинали спокойно ходить копьеносцы и забивали двух из каждых трех свиней; и всю неделю вечер за вечером вокруг пирамиды устраивали пиры, во время которых поедали огромные куски жареной свинины. То же самое происходило с белыми ленивцами, которые так облепляли фруктовые деревья, что на них живого места не было, пока однажды дженши не собрали этих зверьков на рагу; и с похитителями фруктов капуцинами, заполнявшими верхние ветви.
Насколько мог судить неКрол, в лесах дженши не было хищников. В первые месяцы пребывания в этом Мире, отправляясь по торговому маршруту от пирамиды к пирамиде, он брал с собой длинный силовой нож и ручной лазер. Но никогда не встречался он ни с чем даже отдаленно напоминающим враждебность, и теперь сломанный нож валялся где-то на кухне, а лазер давно потерялся.
На следующий день после того, как «Огни Холостара» покинули Мир Корлоса, неКрол вновь пошел в лес, на сей раз с оружием: один из охотничьих лазеров висел у него на плече.
Меньше чем в двух километрах от базы неКрол набрел на лагерь дженши. Это был род, который он называл родом водопада. Они жили рядом со склоном лесистого холма, откуда с гулом мчался вниз поток бело-голубой воды; он то дробился на ручейки, то собирался воедино, и так снова и снова, отчего склон напоминал замысловатую сверкающую паутину, состоящую из водопадов, стремнин, мелких прудов и водяных завес с летящими во все стороны брызгами. Священная пирамида рода помещалась в нижнем прудике, на плоском сером камне, в самом водовороте; высокая, выше многих дженши, она доходила неКролу до подбородка – кажущаяся необычно тяжелой и прочной недвижимая трехгранная глыба темно-красного цвета.
Но неКрол не обманывался – он видел, как лазеры Стальных Ангелов ломали пирамиды на куски, как от взрывов летели в разные стороны осколки. Какой бы чудодейственной силой ни обладали пирамиды в мифах дженши, с какой бы тайной ни было связано их происхождение, всего этого недостаточно, чтобы уберечь их от мечей Баккалона.
Когда появился неКрол, полянка вокруг пирамиды с водоемом сияла на солнце, высокие травы покачивались от легкого ветерка, но вокруг никого не было. Может, они лазают по деревьям, или милуются, или сбивают вниз фрукты, или бродят по лесу на холме. Лишь несколько малолеток, оседлав лесного кабана, разъезжали на нем по прогалине. НеКрол сел и, пригревшись на солнышке, стал ждать.
Вскоре появился Старик, Владеющий даром слова.
Он сел рядом с неКролом, маленький, усохший. На нем осталось лишь несколько клочков грязной бело-серой шерсти – ровно столько, чтобы прикрыть морщинистую кожу. Он был немощен, зубы и когти у него давно выпали, но глаза, широко раскрытые, золотистые и без зрачков, как у всех дженши, светились живостью и умом. Он говорил от имени рода водопада и теснее всех был связан со священной пирамидой – каждый род имел своего Владеющего даром слова.
– Я принес новый товар, – произнес неКрол на плавном, не очень отчетливом наречии дженши.
Торговец выучил этот язык на Авалоне перед самым приездом сюда. Томас Чанг, легендарный авалонский исследователь языков, описал его несколько столетий назад, когда этот Мир посетила экспедиция Клерономаса. С тех пор ни один человек не прилетал к дженши, но карты Клерономаса и структурный анализ языка остались в компьютерах Авалонского института изучения нечеловеческого интеллекта.
– Мы сделали для тебя фигурки из новых пород дерева, – сказал Старик, Владеющий даром слова. – Что ты принес? Соль?
НеКрол развязал рюкзак, вытащил брусок соли и подал Старику.
– Да, соль, – ответил он. – И это. – Рядом с дженши на землю легло охотничье ружье.
– Что это? – спросил Старик, Владеющий даром слова.
– Вы знаете о Стальных Ангелах? – вопросом на вопрос ответил торговец.
Старик кивнул – этому жесту его научил неКрол.
– О них рассказывают лишенные бога, бегущие из мертвой долины. Это они, разрушители пирамид, заставляют богов молчать.
– Вот таким оружием Стальные Ангелы разрушают ваши пирамиды, – объяснил неКрол. – Я предлагаю его вам в обмен.
Старик, Владеющий даром слова, не шелохнулся.
– Но мы не хотим разрушать пирамиды, – помолчав, сказал он.
– Это оружие можно использовать и по-другому, – начал неКрол. – Когда Стальные Ангелы придут, чтобы разрушить пирамиду рода водопада, вы сможете остановить их. Род каменного кольца пытался остановить их ножами и копьями, а теперь взрослые бродят по лесу, бездомные и безумные, а их дети висят мертвые на стене Города Стальных Ангелов. Другие роды не сопротивлялись, но сейчас у них тоже нет ни бога, ни земли. Придет время, когда роду водопада понадобится это оружие, Старик.
Старейшина рода дженши поднял лазер и стал с любопытством вертеть его в маленьких, слабых руках.
– Мы должны помолиться, – проговорил он. – Подожди, Арик. Вечером, когда бог посмотрит на нас с небес, мы тебе скажем. А до тех пор пусть идет торговля.
Старик резко встал, бросил быстрый взгляд на стоящую в воде пирамиду и исчез в лесу с лазером в руках.
НеКрол вздохнул. Ему предстояло долгое ожидание: молельные собрания начинались не раньше заката. Он подвинулся к краю водоема, расшнуровал тяжелые ботинки и опустил потные, набрякшие ступни в освежающую холодную воду.
Когда торговец поднял глаза, перед ним стояла первая резчица по дереву, гибкая молодая дженши, покрытая серой шерстью с красно-коричневым отливом. Молча (в присутствии неКрола они все молчали, говорил только Владеющий даром слова) она предложила свою работу.
Статуэтка была не больше кулака неКрола – полногрудая богиня плодородия, вырезанная из ароматной, с тонкими прожилками голубой древесины, которую дают фруктовые деревья. Богиня сидела, скрестив ноги, на треугольной подставке. Из каждого угла треугольника поднимались костяные палочки, сходившиеся у нее над головой в маленьком глиняном шарике.
НеКрол взял фигурку, повертел ее в руках и кивнул в знак одобрения. Дженши улыбнулась и скрылась, унеся с собой соленый брусок. НеКрол не мог налюбоваться на покупку. Он занимался торговлей всю жизнь, десять лет провел на Аате среди гетсойдов, которые напоминали головоногих моллюсков, и четыре года – с тощими, как палки, финдайи, объездил по торговым делам полдесятка планет, населенных бывшими рабами распавшейся Хрангской Империи. Везде он встречал высокоразвитую неолитическую культуру, но нигде не было таких мастеров, как дженши. В который раз он удивился, почему ни Клерономас, ни Чанг не упомянули местное искусство резьбы по дереву. Но теперь неКрол был только рад их ненаблюдательности. Он не сомневался – стоит перекупщикам увидеть ящики с деревянными божками, которые увезла отсюда Райтер, в Мир Корлоса нахлынут торговцы. В сущности, его послали сюда наудачу, в надежде отыскать туземное снадобье, или траву, или напиток, которые будут пользоваться спросом в межзвездной торговле. А вместо этого он нашел здесь искусство, столь высокое, что дух захватывало, высокое, как молитва.
Все новые и новые умельцы приходили и уходили, представляя на суд неКрола свои изделия; утро сменилось днем, день перешел в сумерки. Торговец внимательно рассматривал каждую работу – одни отвергал, другие брал и платил солью. Еще не стемнело, а справа от неКрола уже лежала небольшая горка поделок: набор ножей из красного камня; портрет, сотканный из серой шерсти старого дженши его вдовой и друзьями (лицо покойного было расшито шелковистыми золотыми нитками из волос капуцина); костяное копье с надписями, напоминавшими торговцу вошедшие в легенду руны Старой Земли, и статуэтки. Статуэтки восхищали неКрола. Чужеземное искусство всегда загадка, но скульптура дженши брала его за душу. У деревянных богов, сидевших на своих костяных пирамидах, были лица дженши, но одновременно они выражали что-то изначально присущее человеку – суровые боги войны; странные фигурки, похожие на сатиров; богини плодородия, вроде той, которую купил неКрол первой; почти человекоподобные воины и нимфы. Арик часто жалел, что не получил образования по специальности «внеземная антропология» и не может написать книгу о мифологических универсалиях. У дженши, безусловно, была богатая мифология, хотя Владеющие даром слова никогда не говорили об этом, – иначе чем объяснить магию статуэток? Может быть, старые боги больше не почитались, но все еще жили в памяти.
К тому времени как Сердце Баккалона опустилось и последние красноватые лучи угасли в тени деревьев, неКрол собрал столько изделий, что едва мог унести, и соль у него подошла к концу. Он зашнуровал ботинки, тщательно упаковал свои приобретения и, сидя на траве у водоема, принялся терпеливо, ждать. Один за другим дженши из рода водопада стали присоединяться к нему. Наконец вернулся Старик, Владеющий даром слова.
Моление началось.
Старик, Владеющий даром слова, все еще с лазером в руках, осторожно прошел по темной воде и сел на корточки у винно-красной глыбы. Все остальные, взрослые и дети, числом около сорока, выбрали себе места на траве по краю водоема, за неКролом и вокруг него. Как и неКрол, дженши настороженно смотрели поверх пруда, на пирамиду, на фоне которой в свете только что взошедшей огромной луны был четко виден Владеющий даром слова. Положив лазер на камень, Старик прижал обе ладони к одной из граней пирамиды, и его тело как будто застыло. Остальные дженши тоже напряглись и застыли.
НеКрол беспокойно ерзал и боролся с зевотой. Он не впервые присутствовал при обряде и знал установленный порядок. Целый час ему предстояло скучать, потому что дженши молились молча: слышалось только ровное дыхание сорока бесстрастных существ. Вздыхая, торговец постарался расслабиться. Он закрыл глаза; теплый ветер временами трепал его волосы. «Как долго все это будет длиться, – думал неКрол, – если Стальные Ангелы покинут свою долину…»
Час пришел, но погрузившийся в размышления неКрол не чувствовал бега времени. Вдруг он услышал вокруг шелест и болтовню – дженши рода водопада встали и отправились в лес. А Старик, Владеющий даром слова, положил к его ногам лазер. НеКрол поднял на него глаза.
– Нет, – только и сказал Старик.
НеКрол вскочил:
– Но вы должны! Давайте я покажу вам, что он может делать…
– У меня было видение, Арик. Бог уже показал мне. Но он открыл мне, что не надо брать это в обмен.
– Владеющий даром слова, Стальные Ангелы придут…
– Если они придут, с ними будет говорить наш бог, – на своем певучем наречии сказал старейшина-дженши, но в мягком голосе слышалась твердость, а широко раскрытые золотистые глаза отнюдь не взывали о помощи.
«За нашу пищу возблагодарим себя, и только себя. Она наша, ибо мы добыли ее своим трудом, наша, ибо мы добыли ее своей борьбой, наша по единственному праву – праву сильного. Но за эту силу, за мощь наших рук, за сталь наших мечей, за огонь в наших сердцах возблагодарим Бледное Дитя Баккалона, который дал нам жизнь и научил нас ее поддерживать».
Неподвижно стоя перед пятью длинными деревянными столами, протянувшимися вдоль огромной столовой, Наставник торжественно, с достоинством произносил каждое слово молитвы. Он говорил, и большие руки с выступающими венами крепко сжимали рукоять поднятого вверх меча, а форменная одежда при свете тусклых огней казалась почти черной. Вокруг него не шевелясь сидели Стальные Ангелы. Перед ними стояла нетронутая еда: крупные вареные клубни, дымящиеся куски свинины, черный хлеб, миски с хрустящей зеленью. Дети моложе десяти лет – возраста воинской зрелости – в накрахмаленных белых комбинезонах с непременными поясами из стальной сетки занимали крайние столы, стоящие под узкими окнами; карапузы, только начинающие ходить, силились сидеть спокойно под бдительным взором строгих девятилетних воспитателей с пристегнутыми к поясу деревянными дубинками. Ближе к середине, за двумя одинаковыми столами, сидели в полном вооружении братья-воины, мужчины и женщины вперемежку, бывалые вояки рядом с десятилетними малявками, которые только что перешли из детского общежития в казарму. Все они носили одинаковую форму из меняющей цвет ткани, такую же, как у Уайотта, но без воротника, у некоторых были значки, указывающие их звание. Средний стол, наполовину короче других, был отдан кадровому составу Стальных Ангелов: военным воспитателям и воспитательницам, знатокам оружия, целителям, четырем полковым епископам – всем тем, кто носил высокие жесткие малиновые воротники. Во главе стола сидел Наставник.
– Приступим к трапезе, – произнес наконец Уайотт.
Мечом он со свистом рассек воздух над столом в жесте благословения и принялся за еду. Как и все остальные, он выстаивал очередь, которая вилась от столовой до кухни, и его порция была не больше, чем у других членов братства.
Слышалось только звяканье ножей и вилок, звон тарелок и время от времени удары дубинки – это воспитатель наказывал детей за нарушение дисциплины. В зале стояла глубокая тишина. Стальные Ангелы не разговаривали во время еды; они поглощали свою простую пищу, размышляя над уроками дня.
После еды дети, все так же молча, строем вышли из столовой и направились в детское общежитие. За ними последовали братья-воины – кто в храм, кто охранять стены, большинство в казармы. Освободившиеся после дежурства часовые торопились на кухню, где их ждала не остывшая еще еда.
Старшие офицеры остались; после того как убрали тарелки, обед превратился в заседание штаба.
– Вольно, – скомандовал Уайотт, но сидящие за столом разучились расслабляться – напряженные, скованные, они не отрывали глаз от Наставника. Тот обратился к одной из участниц заседания: – Даллис, вы подготовили доклад, который я просил?
Полковой епископ Даллис кивнула. Это была женщина средних лет, рослая, с крепкими мускулами и смуглой огрубевшей кожей. На воротнике у нее был стальной значок – эмблема компьютерных войск.
– Да, Наставник, – твердым, чеканным голосом начала она, – Мир Джеймисона – колония, насчитывающая четыре поколения, заселена в основном выходцами со Старого Посейдона. Один большой материк, почти совсем не исследованный, и более двадцати тысяч островов разной площади. Человеческое население сосредоточено на островах и живет за счет обработки земли, выращивания растений на прибрежной акватории, разведения морских животных и развития тяжелой промышленности. Океаны богаты пищевыми продуктами и металлами. Общая численность населения около 79 миллионов. Два крупных города, оба с космопортами: Порт Джеймисон и Холостар. – Она посмотрела на лежавшую перед ней на столе распечатку с компьютера. – Во время Двойной Войны Мира Джеймисона еще не было на карте. Он никогда не участвовал в военных действиях, вооруженные силы состоят только из планетной полиции.
У Мира Джеймисона нет программы колонизации, и он никогда не пытался взять под свою юрисдикцию территории, находящиеся за его границами.
Наставник кивнул:
– Прекрасно. Значит, угроза донести на нас ничего не стоит. Продолжим заседание. Воспитатель Уолмэн?
– Наставник, сегодня поймали четырех дженши, сейчас они висят на стенах, – сообщил Уолмэн. Это был румяный молодой человек со светлыми, подстриженными ежиком волосами. – Если позволите, я бы просил обсудить возможность прекращения кампании. С каждым днем искать все труднее, а находим мы все меньше. В сущности, мы истребили весь молодняк дженши из родов, которые первоначально заселяли Долину меча.
Уайотт кивнул:
– Есть другие мнения?
Полковой епископ Лайон, поджарый голубоглазый мужчина, выразил несогласие:
– Взрослые живы. Матерый зверь гораздо опаснее детеныша, воспитатель Уолмэн.
– Но не в данном случае, – сказал Знаток оружия Кара Да-Хан, мужчина огромного роста, лысый, покрытый бронзовым загаром, он отвечал за разработку психологического оружия и изучения интеллекта врага. – Наши исследования показали, что если пирамида разрушена, то ни взрослый дженши, ни детеныш не могут причинить никакого вреда чадам Баккалона. Социальная структура дженши, по сути, распадается. Взрослые либо убегают, надеясь примкнуть к другому роду, либо опускаются до уровня животных. Они бросают свое потомство, которое начинает кое-как заботиться о себе само и не оказывает нам никакого сопротивления. Учитывая количество дженши, висящих на стенах города, и тех, кто, по нашим сведениям, погиб в пасти хищников или от рук своих собратьев, я полагаю, что Долина меча практически очищена от этих зверей. Зима не за горами, Наставник, и у нас много других дел. Воспитателю Уолмэну и его людям следует дать новое задание.
Обсуждение продолжалось, но тон был задан: большинство выступающих поддержали Да-Хана. Уайотт внимательно слушал и все время молил Баккалона направить его мысли по верному пути. Наконец он жестом призвал всех к молчанию.
– Воспитатель, – обратился Наставник к Уолмэну, – завтра соберите всех дженши, которых сможете найти – взрослых и детей, но не вешайте их, если они не станут сопротивляться. Вместо этого покажите им их сородичей, висящих на городской стене, а потом отправьте восвояси. Я надеюсь, они принесут весть всем остальным дженши, и те узнают, какую цену платит зверь, выпустивший когти, поднявший лапу или клинок на семя Земли. И когда придет весна и чада Баккалона двинутся дальше, за пределы Долины меча, дженши мирно оставят свои пирамиды и покинут свои земли, – они понадобятся нам, людям, приумножающим славу бледнолицего дитя.
Лайон и Да-Хан дружно кивнули, к ним присоединились остальные.
– А теперь поделитесь с нами своей мудростью, – попросила полковой епископ Даллис.
Наставник Уайотт согласился. Одна из военных воспитательниц принесла ему Книгу, и он раскрыл ее на Догматах.
– «В те дни тяжкие бедствия постигли семя Земли, ибо чада Баккалона отреклись от него во имя более слабых богов. И тогда небеса почернели, и ринулись на людей сверху сыны Хранги с красными глазами и клыками, как у демонов, и ринулись на них снизу полчища финдий, подобные тучам саранчи, и заслонили от них звезды. И пылали вселенные, и кричали дети: «Спасите! Спасите!»
И тогда явился Он – Бледное Дитя – и встал перед людьми со своим огромным мечом в руках и громовым голосом стал их укорять: «Вы были слабыми чадами и ослушались меня, – сказал Он. – Где ваши мечи? Не я ли вложил мечи вам в руки?»
И чада крикнули: «Мы перековали их на орала, о Баккалон!»
И был Он в великом гневе: «Значит, с оралами встретите вы сынов Хранги! Значит, оралами сокрушите вы полчища финдий!» И Он покинул своих чад и не стал более слушать их стенаний, потому что Сердце Баккалона есть Сердце огня.
Но один из семени Земли осушил слезы, ибо небеса горели так ярко, что слезы жгли щеки. И проснулась в нем жажда крови, и он перековал свое орало вновь на меч, и бросил вызов сынам Хранги, и умертвил их сколько мог. Тогда другие, узрев сие, пошли по стопам его, и гулкий боевой клич пронесся по всем мирам.
И услышал он, Бледное Дитя, и вернулся, так как шум битвы ласкает Его слух больше, чем звук рыданий. И когда Он увидел битву, Он улыбнулся. «Теперь вы снова мои чада, – сказал Он семени Земли. – Вы отвергли меня во имя бога, который называет себя агнцем, но разве вы не знали, что агнцы обречены на убой? Однако теперь пелена спала с ваших глаз, и вы снова Псы Господни!»
И Баккалон вновь вручил им всем по мечу, всем своим чадам, всему семени Земли, и Он поднял свой огромный черный меч, Истребитель демонов, уничтожающий тех, у кого нет души, и взмахнул им. И сыны Хранги пали перед его мощью, а громадные полчища финдий сгорели от Его взгляда. И чада Баккалона победили во всех мирах».
Наставник поднял глаза.
– Ступайте, братья по оружию, и обдумайте во сне Догматы Баккалона. Пусть бледнолицее дитя дарует вам видения!
Это была команда разойтись.

Голые деревья на холме покрылись ледяной глазурью, и нетронутый, если не считать редких следов живых существ и завитушек, оставленных порывами северного ветра, снег сверкал ослепительной белизной в лучах полуденного солнца. Город Стальных Ангелов, лежащий внизу, в долине, казался отсюда неестественно чистым и спокойным. С восточной стороны лежали огромные сугробы снега, доходящие до середины обледеневшей стены из ярко-красного камня; ворота не открывались месяцами. Давным-давно чада Баккалона собрали урожай и вернулись в город греться у очагов. Только синие огни, освещающие холодную, черную ночь, да шагающий по стене случайный часовой напоминал неКролу, что Ангелы еще живы.
Дженши, которую неКрол называл Грустной рассказчицей, смотрела на него необычно темными глазами, гораздо темнее прозрачных золотистых глаз ее сородичей.
– Под снегом лежит сломанный бог, – проговорила она, и даже убаюкивающие интонации языка дженши не могли скрыть суровых ноток в ее голосе.
Они стояли на том самом месте, куда неКрол однажды привел Райтер, – у разрушенной пирамиды рода каменного кольца. Торговец с головы до ног закутался в термокостюм, подчеркивавший все изъяны его полной фигуры. Он смотрел на Долину меча сквозь опущенный темно-синий пластмассовый козырек капюшона. А Грустная рассказчица, дженши, была прикрыта только густой зимней серой шерстью. Охотничий лазер висел у нее на спине.
– Если Стальных Ангелов не остановить, они разобьют и других богов, – вздрагивая, не смотря на термокостюм, сказал неКрол.
Грустная рассказчица, казалось, не слышала его.
– Когда они пришли, я была ребенком, Арик. Если бы они не разбили нашего бога, может, я еще и сейчас была бы ребенком. Потом, когда свет погас и огонь во мне умер, я ушла далеко от каменного кольца, от нашего родного леса. Я брела, не зная дороги, питаясь чем попало. В темной долине все изменилось. Лесные кабаны рычали при моем появлении и обнажали клыки, незнакомые дженши угрожали мне и друг другу. Я ничего не понимала и не могла молиться. Даже когда Стальные Ангелы нашли меня, я не поняла и пошла с ними к городу, не зная их языка. Я помню стены и детей, многие были намного моложе меня. Потом я кричала и билась; когда я увидела их на веревках, что-то безумное и безбожное проснулось во мне.
Ее глаза цвета начищенной бронзы пристально смотрели на неКрола. Она переступала с ноги на ногу в глубоком, по щиколотку, снегу, сжимая когтистой рукой ремень лазера.
С того дня в конце лета, когда Стальные Ангелы послали ее прочь из Долины меча и она прибилась к неКролу, он научил ее стрелять. Грустная рассказчица была до сих пор лучшим стрелком из шести лишенных бога изгнанников, которых он собрал под своим кровом и обучил. Это был единственный путь; он предлагал лазеры одному роду за другим, и все отказывались. Дженши были уверены, что бог их защитит. Только лишенные бога прислушивались, да и то не все – одни были слишком малы, тихи или трусливы, других приняли к себе чужие роды. Но некоторые, вроде Грустной рассказчицы, слишком одичали, слишком многое повидали, они уже не могли приспособиться к обычной жизни дженши. Грустная рассказчица первой взяла в руки оружие после того, как Старик, Владеющий даром слова, прогнал ее из рода водопада.
– Может быть, лучше жить без бога, – говорил ей неКрол. – У тех, кто живет внизу, свой бог, он и сделал их такими. И у дженши есть боги, дженши верят им и поэтому умирают. Ты, лишенная бога, их единственная надежда.
Грустная рассказчица не отвечала. Она только смотрела вниз, на заснеженный безмолвный город, и в глазах ее трепетал огонек.
НеКрол наблюдал за ней в тягостном недоумении. Если он и его спутница – единственная надежда дженши, вряд ли вообще можно на что-то надеяться. В Грустной рассказчице и всех изгнанниках было что-то дикое, исступленное, их ярость даже его заставляла содрогаться. Пусть Райтер приедет с лазерами, пусть эта маленькая группка остановит Ангелов, пусть все это осуществится, – что с того? Если завтра умрут все Ангелы, где найдут себе место эти, лишенные бога?..
Они стояли неподвижно, снег слепил их глаза, а северный ветер обжигал лица.

В храме было темно и тихо. В каждом углу призрачным светом горели круглые фонари, ряды простых деревянных скамей пустовали. Над тяжелым алтарем, плитой из грубого черного камня, стояло объемное изображение Баккалона. Он был как живой, мальчик, сущий ребенок, голенький, с молочно-белой кожей, большими глазами и светлыми волосами, образец самой невинности. В руках Он держал огромный черный меч вполовину больше его самого.
Склонив голову, коленопреклоненный Уайотт замер перед изображением. Всю зиму он видел мрачные, тревожные сны, и каждый день на коленях просил просветить его. Обращаться было не к кому, только к Баккалону; он – Наставник и должен вести за собой в битве и вере. Он сам разгадает свои видения.
Так день за днем он боролся со своими мыслями, пока не начали таять снега и от долгого стояния на полу у него не заболели колени. Наконец он решился и призвал старших по званию присоединиться к нему в храме.
Они входили по одному и выбирали места на скамьях позади неподвижного, коленопреклоненного Наставника. Каждый садился отдельно от других. Уайотт не обращал на них внимания, он молил только, чтобы слова его были точны, а предвидение верно. Когда все собрались, он повернулся к ним.
– Во многих мирах жили чада Баккалона, но нет среди них столь благословенного, как этот, наш Корлос. Братья по оружию! Грядет великое время. Бледное Дитя явилось ко мне во сне, как являлось первым Наставникам во дни основания братства. Оно подарило мне видения.
Они сидели очень тихо, и не было никого, в чьих глазах трепетало бы сомнение или недоумение. Когда высший по званию вразумлял их или отдавал приказы, вопросов быть не могло. Так гласила одна из важнейших заповедей Баккалона: подчинение священно и сомнению не подлежит.
– Сам Баккалон спустился в этот Мир. Он прошел среди не имеющих души и диких тварей и сказал им о нашем господстве над ними, и вот что поведал Он мне: когда наступит весна и семя Земли выйдет из Долины меча на покорение новых земель, все звери будут знать свое место и отступят перед нами. Это предрекаю вам я!
И больше предсказываю я вам – мы узрим чудеса. Это тоже пообещало мне Бледное Дитя: по Его знакам мы убедились в Его правоте, они, эти знаки, даруют нам новое откровение. Но вера наша подвергнется испытаниям, ибо это будет время приносить жертвы, и Баккалон не однажды потребует доказать нашу преданность Ему. Мы должны помнить Его Догматы и быть верны Ему, и каждый должен повиноваться Ему, как ребенок повинуется родителям, как воин повинуется командиру – быстро и беспрекословно. Ибо Бледное Дитя знает лучше нас, что ждет нас и что нам нужно.
Вот видения, дарованные мне, вот сны, которые я видел. Братья, молитесь теперь вместе со мной!
И Уайотт повернулся к алтарю и упал на колени. Все преклонили колени вместе с ним, все головы склонились в молитве, все, кроме одной. Из затаенной глубины храма, куда едва доходил свет фонарей, на Наставника хмуро смотрел Кара Да-Хан.
В тот вечер после безмолвной трапезы в столовой и короткого заседания штаба Знаток оружия попросил Уайотта пройтись с ним.
– Наставник, в моей душе нет покоя, – сказал он. – Мне нужен совет того, кто ближе всех к Баккалону.
Уайотт кивнул, оба надели тяжелые плащи из черного меха и темной металлической ткани и, держась за зубцы стены, зашагали вместе по освещенному звездами красному камню.
Около будки часового над городскими воротами Да-Хан остановился, облокотился на выступ и, прежде чем заговорить, долго следил за тающим на лету снегом.
– Уайотт, – наконец проговорил он, – моя вера пошатнулась.
Наставник не ответил, он только смотрел на собеседника из-под закрывающего лицо капюшона. Исповедь не входила в число обрядов Стальных Ангелов – Баккалон сказал, что вера воителя неколебима.
– В давние времена, – говорил Да-Хан, – против чад Баккалона применяли разное оружие. Сегодня некоторые виды остались лишь в сказках. А может, их вообще не было. Возможно, это все пустые выдумки, такие же, как боги, придуманные слабыми людьми. Не знаю. Я разбираюсь только в оружии. Но одна легенда тревожит меня, мой Наставник. Она гласит, что однажды, в столетия долгой войны, сыны Хранги наслали на семя Земли вампиров ума, по словам людей, высасывающих душу. Они прилипали незаметно и преодолевали огромные расстояния: больше, чем покрывает взгляд, длиннее луча лазера, и вызывали безумие. Видения, мой Наставник, видения! В голову людям вбивали безрассудные планы и веру в лжебогов, и…
– Молчать, – оборвал его Уайотт.
Его голос был жестким и холодным, как ночной ветер, свистевший вокруг, обращая дыхание в пар.
Наступило молчание. Оно длилось долго. Потом Наставник смягчился:
– Всю зиму я молился, Да-Хан, и боролся со своими видениями. Я Наставник чад Баккалона в Мире Корлоса, а не какой-нибудь новобранец, чтобы дать одурачить себя лжебогам. Я говорю только тогда, когда уверен в своих словах. Я говорил как ваш Наставник, как ваш духовный отец и ваш главнокомандующий. Вы задаете мне вопросы, Знаток оружия, вы подвергаете мои слова сомнению, и это беспокоит меня. В следующий раз, если вам не понравится какой-нибудь пункт приказа, наш спор окончится на поле боя.
– Никогда, Наставник, – сказал Да-Хан, в знак раскаяния становясь на колени в утоптанный снег на дорожке.
– Надеюсь, что никогда. Но перед тем, как отпустить вас, я отвечу вам, хотя вы не вправе ожидать этого от меня. Вот что я вам скажу: Наставник Уайотт – хороший воин и благочестивый человек. Бледное Дитя даровало мне пророческие сны и предрекло, что нас ждут чудеса. Все это мы увидим своими глазами. Но если предсказания не сбудутся, если не будет божественных знаков, наши глаза тоже увидят это. И тогда я узнаю, что не Баккалон послал мне видения, а всего лишь лжебог, возможно, пожиратель душ с Хранги. Или вы думаете, что вампир с Хранги может творить чудеса?
– Нет, – все так же стоя на коленях и склонив лысый череп, ответил Да-Хан. – Это было бы ересью.
– Воистину, – сказал Уайотт.
Наставник бросил быстрый взгляд на небо. Ночь была холодная и безлунная. Он чувствовал, что дух его преображается, и даже звезды, казалось, славили бледнолицее дитя, ибо созвездие Меча сияло высоко над головой, а Меченосец тянулся к нему со своего места на горизонте.
– Сегодня ночью вы пойдете нести охрану без плаща, – сурово объявил Наставник Да-Хану. – И пусть подует северный ветер и мороз будет кусать вовсю: боль будет для вас наслаждением, ибо это знак, что вы покорились своему Наставнику и своему Богу. Чем больше коченеет плоть, тем жарче пылает огонь в сердце.
– Да, мой Наставник, – покаянно сказал Да-Хан.
Он встал, снял плащ и отдал его Уайотту. Наставник ударил его мечом плашмя в знак благословения.

На настенном экране в затемненной комнате неКрола разворачивалась своим чередом записанная на пленку драма, но торговец, неуклюже сгорбившись в большом мягком кресле, едва ли следил за ней. Грустная рассказчица и двое других изгнанников-дженши сидели на полу; их золотистые глаза не отрывались от экрана, где в городах-крепостях со сводчатыми башнями на ай-Эмереле люди преследовали и убивали друг друга. Дженши все больше интересовались другими мирами и образом жизни других существ. Все это очень странно, думал неКрол, род водопада и другие дженши никогда не проявляли такого интереса. Торговец вспомнил былые дни (до появления Стальных Ангелов, прибывших на старинном, почти отслужившем свой срок военном корабле), когда он раскладывал перед Владеющими даром слова все виды товаров, яркие рулоны блестящего шелка с Авалона, украшения из сверкающих камней с Верхнего Кавалаана, ножи из твердого сплава, солнечные генераторы, стальные арбалеты, книги из десятка миров, лекарства и вина – всего понемногу. Владеющие даром слова время от времени брали что-нибудь, но без большой охоты; единственный товар, который неизменно пользовался спросом, – соль.
Только когда пошли весенние дожди и Грустная рассказчица стала задавать ему вопросы, неКрол вдруг осознал, как редко кто-нибудь из дженши расспрашивал его. Может быть, общественная структура и религия подавляли их природную любознательность? Изгнанники были куда пытливее, особенно Грустная рассказчица. В последнее время она буквально засыпала его вопросами, и далеко не на каждый неКрол знал ответ. Его ужасало собственное невежество.
Но то же самое испытывала Грустная рассказчица; в отличие от дженши, живущих вместе с родом (неужели религия так все меняет?), ей приходилось отвечать на вопросы неКрола. А их у него накопилось немало, ибо прежние дженши редко когда утоляли его любопытство; но и Грустная рассказчица мало чем могла помочь ему – в большинстве случаев она лишь смотрела на него недоумевающими глазами.
– У нас нет историй о богах, – однажды сказала она неКролу, когда он попробовал расспросить ее о мифологии дженши. – Какие могут быть истории? Боги живут в священных пирамидах, Арик, и мы молимся им, а они охраняют нас и дарят нам свет жизни. Они не прыгают туда-сюда, не дерутся и не бьют друг друга, как ваши боги.
– Но когда-то до того, как вы стали почитать пирамиды, у вас были другие боги, – возразил неКрол. – Те, которых ваши умельцы вырезают для меня.
Он даже распаковал ящик и показал ей статуэтки, которые она, конечно, прекрасно знала: дженши рода каменного кольца были непревзойденными мастерами.
Но Грустная рассказчица только пригладила серую шерсть и покачала головой.
– Я была слишком юной, чтобы вырезать фигурки, наверное, поэтому мне ничего не рассказывали, – сказала она. – Мы все знаем лишь то, что нам нужно знать; резчики делают фигурки, стало быть, только они и наслышаны о старых богах.
В другой раз неКрол спросил ее о пирамидах, но узнал и того меньше.
– Кто строил? – переспросила Грустная рассказчица. – Не знаю, Арик. Они были всегда, как скалы и деревья. – Она вдруг удивленно посмотрела на него. – Но они не похожи на скалы и деревья, правда? – И, озадаченная, ушла, чтобы обсудить это с другими дженши.
Но хотя лишенные бога дженши были более вдумчивы, чем их собратья, с ними было гораздо труднее, и с каждым днем неКрол все яснее осознавал никчемность своей затеи. Теперь у него жили восемь изгнанников (в середине зимы он подобрал еще двоих, умирающих от голода), и все они учились стрелять из лазера и следили за Ангелами. Но даже если Райтер вернется с оружием, их сила ничто по сравнению с воинской мощью, которую может бросить против них Наставник. «Огни Холостара» скорее всего будут до отказа загружены оружием – в расчете на то, что каждый из родов пробудился и, возмущенный, готов дать отпор Стальным Ангелам, но когда Дженнис увидит, что навстречу ей вышли только неКрол и его косматая банда, лицо у нее снова станет непроницаемым.
Если они вообще выйдут ей навстречу. Даже это было сомнительно: неКрол с трудом удерживал своих партизан вместе. Их ненависть к Стальным Ангелам по-прежнему граничила с сумасшествием, но они не знали, что такое дисциплина. Заставить их исполнять приказы было невозможно, кроме того, они постоянно боролись друг с другом за первенство, пуская в ход когти. НеКрол думал, что, если бы не он, дело дошло бы до лазеров – они попросту перестреляли бы друг друга. Что касается поддержания боевой готовности, об этом было просто смешно говорить. Из трех особей женского пола только Грустная рассказчица не позволила себе забеременеть. Поскольку дженши обычно рожали сразу от четырех до восьми детенышей, в конце лета ожидался демографический взрыв. И торговец знал, что на этом они не остановятся: лишенные бога занимались любовью каждую свободную минуту, а о регулировании рождаемости дженши не имели понятия. НеКрол удивлялся, как удается поддерживать постоянное количество дженши в родах, но его подопечные не имели никакого представления об этом.
– Наверное, мы реже бывали вместе, – ответила Грустная рассказчица, когда он задал ей этот вопрос, – но я была ребенком, так что я просто не знаю. До того как я попала сюда, мне никогда не хотелось. Видно, я была слишком молода.
Но, сказав это, она почесалась, и вид у нее был не очень уверенный.
…Вздыхая, неКрол откинулся на спинку кресла и попытался отвлечься от шума голосов на экране. Все очень сложно. Стальные Ангелы уже вышли из-за стены, вверх и вниз по Долине меча ездили мототележки, лес постепенно превращался в пашню. НеКрол сам поднимался на холм; было видно, что весенние посадки скоро закончатся. Затем, полагал торговец, чада Баккалона постараются расширить свои земли. На прошлой неделе одного из них – великана «без шерсти на голове», как выразился разведчик неКрола, видели у каменного кольца, где он собирал обломки разрушенной пирамиды. Ох, не к добру все это, невесело размышлял неКрол. Иногда он сожалел, что привел в действие такие силы, и почти желал, чтобы Райтер забыла о лазерах, ибо Грустная рассказчица была полна решимости нанести удар, как только они получат оружие. Встревоженный неКрол напомнил ей, как страшно наказали Ангелы дженши в последний раз, когда те убили человека; торговец до сих пор видел во сне детенышей дженши на стенах.
Но она лишь взглянула на него глазами бронзового цвета с таящимся в них безумием и сказала:
– Да, Арик. Я все помню.

Молчаливые и проворные мальчики с кухни в белых комбинезонах убрали со столов последние тарелки и исчезли.
– Вольно, – приказал Уайотт своему командному составу. И произнес: – Как и предрекало Бледное Дитя, время чудес пришло.
Утром я послал три взвода на холмы к юго-востоку от Долины меча с приказом выдворить роды дженши с нужных нам земель. В первой половине дня они доложили мне об итогах операции, и теперь я хочу, чтобы вы тоже услышали их доклад. Воспитательница Джолип, расскажите, что произошло, когда вы выполняли задание.
Джолип, бледнокожая блондинка с изможденным лицом, встала. Форма свободно висела на ее худом теле.
– Мне поручили со взводом десять человек вытеснить так называемый род утеса, чья пирамида расположена у подножия низкой гранитной скалы в малообитаемой части холмов. По данным нашей разведки, это один из мелких родов (взрослых особей двадцать с небольшим), так что я решила обойтись без тяжелого вооружения. Разрушение пирамид дженши при помощи стрелкового оружия занимает много времени, поэтому мы взяли взрывное орудие пятого калибра, но в остальном наше вооружение строго отвечало типовому образцу.
Мы не ожидали сопротивления, но, памятуя о происшествии у каменного кольца, я была настороже. Пройдя походным порядком около двенадцати километров по холмам, мы очутились в окрестностях утеса, развернулись и медленно двинулись вперед со стаплерами наготове. В лесу нам встретилось несколько дженши. Мы взяли их в заложники и поставили вперед, чтобы использовать как щиты в случае засады или нападения. Разумеется, это оказалось излишней предосторожностью.
Когда мы достигли пирамиды, стоящей около утеса, они уже ждали нас. По крайней мере двенадцать тварей. Одна из них сидела у основания пирамиды, прижав ладони к ее грани, а другие расположились вокруг. Все они смотрели на нас и не двигались.
Воспитательница ненадолго притихла и задумчиво потерла переносицу.
– Как я уже рассказывала Наставнику, после этого началось что-то странное. Прошлым летом я дважды руководила подобными операциями. В первый раз лишенные души отсутствовали, не имея понятия о наших намерениях; мы просто разрушили их пирамиду и удалились. Во второй раз стадо этих существ вертелось возле нас, загораживая пирамиду своими телами, но не проявляя враждебности. Они не разбежались, пока я не уложила одного из них выстрелом из стаплера. И, конечно, я изучила доклад воспитателя Оллора о затруднениях, возникших у каменного кольца.
Но в этот раз все было по-другому. Я приказала двоим из моих людей установить взрывное орудие на треножник и дала понять тварям, что им следует уйти с дороги. Конечно, я объяснялась с ними знаками, потому что не знаю их нелепого языка. Они сразу же подчинились, разбились на две группы и выстроились по обе стороны от линии огня. Разумеется, мы держали их под прицелом, но выглядело все очень мирно.
Да все и было мирно. Бластер точно нацелился на пирамиду, мы увидели большой огненный шар, затем что-то громыхнуло, и предмет взорвался. Несколько обломков разлетелось, но никто не пострадал. И вот, после того как пирамида разбилась, вдруг резко запахло озоном, и на мгновение блеснуло высокое голубоватое пламя. Однако я его едва заметила, потому что в это самое время все дженши упали перед нами на колени. Все сразу. Потом коснулись головой земли и легли ничком. На миг я подумала, что они приветствуют нас как новых богов – ведь мы разбили их бога, и попыталась объяснить, что мы не нуждаемся в их животном поклонении и требуем одного – чтобы они убирались отсюда. Но тут я поняла, что ошибалась: из-за деревьев наверху утеса показались еще четверо членов рода. Они медленно спустились вниз и протянули нам статуэтку. Тогда остальные дженши поднялись с земли, и под конец я увидела, как весь род покидает Долину меча и дальние холмы и идет на восток. Я взяла статуэтку и принесла ее Наставнику.
Она замолчала, стоя в ожидании вопросов.
– Статуэтка здесь, – сказал Уайотт.
Он пошарил внизу, рядом со своим стулом, поставил статуэтку на стол и снял с нее белую ткань, в которую она была тщательно завернута.
В основании ее лежал треугольник из твердой, как камень, черной коры, три длинные костяные палочки поднимались из его углов, образуя каркас пирамиды, а внутри стояло искусно, с тончайшими деталями вырезанное из мягкого голубого дерева Бледное Дитя Баккалон, держа в руках выкрашенный в черный цвет меч.
– Что это значит? – вытаращив глаза, пробормотал полковой епископ Лайон.
– Святотатство! – воскликнула полковой епископ Даллис.
– Все гораздо проще, – возразил полковой епископ тяжелой артиллерии Горман. – Эти твари просто пытаются втереться к нам в доверие, вероятно, надеясь остановить таким способом наши мечи.
– Никто, кроме семени Земли, не может поклоняться Баккалону, – изрекла Даллис. – Это написано в Книге! Бледное Дитя не будет благосклонно к не имеющим души!
– Молчание, братья по оружию! – произнес Наставник, сидящие за длинным столом тотчас умолкли. Уайотт слабо улыбнулся. – Вот первое из чудес, о которых я говорил зимой в храме, первый странный случай из предсказанных Баккалоном. Даже дикие твари знают Его облик, ибо поистине Он посетил этот Мир, наш Корлос. Задумайтесь, братья мои. Задумайтесь над этой статуэткой. Задайте себе несколько простых вопросов. Дозволяли ли мы хоть кому-нибудь из животных вступить в этот святой город?
– Нет, конечно, нет, – ответил кто-то.
– Значит, ясно, что никто из них не видел объемного изображения, стоящего над нашим алтарем. Я также не часто появлялся среди этих тварей – мои обязанности не позволяют мне отлучаться отсюда надолго. Так что никто не мог видеть образ Бледного Дитяти, который я ношу на цепочке в знак своего сана. А те дженши, что видели меня, не успели об этом рассказать: их повесили на городской стене. Животные не говорят на языке семени Земли, и никто из нас не выучил их глупого звериного наречия. И последнее – они не читали Книгу. Припомните все это и спросите себя – каким образом их ремесленники узнали, что им нужно вырезать?
Тишина. Руководители чад Баккалона в изумлении переглядывались.
Уайотт благоговейно сложил руки.
– Чудо. У нас больше не будет неприятностей с дженши, ибо к ним пришло бледнолицее дитя.
Сидевшая справа от Наставника полковой епископ Даллис подняла голову.
– Мой наставник, духовный руководитель, – с трудом проговорила она, медленно произнося каждое слово. – Но ведь не хотите же вы сказать, что эти… эти животные могут поклоняться Бледному Дитяти и что оно принимает их поклонение!
Уайотт казался спокойным и доброжелательным, он терпеливо улыбнулся ей:
– Пусть ваша душа не тревожится, Даллис. Вам кажется, что я впадаю в Первое Заблуждение. Возможно, вы вспомнили кощунство Г’хры, когда плененный сын Хранги поклонился Баккалону, чтобы спастись от странной смерти, и лженаставник Гиброн провозгласил, что у всех, кто молится Бледному Дитяти, есть душа. – Уайотт покачал головой. – Как видите, я неплохо знаю Книгу. Нет, полковой епископ, святотатства не было. Баккалон действительно посетил дженши, но, разумеется, сказал им все как есть. Он предстал перед ними во всем блеске своей грозной славы и сказал во всеуслышание, что они животные без души, так как только это Он и мог сказать им. И они, услышав его, смирились со своим местом в мироздании и отступили перед нами. Они больше никогда не убьют человека. Вспомните, ведь они не поклонились вырезанной их руками статуэтке, они отдали ее нам, семени Земли – тем, кто по праву может ей поклоняться. Когда они простерлись на земле, они простерлись тем самым у наших ног, как животное ложится у ног человека. Понимаете? Они знают правду.
Даллис закивала:
– Да, мой Наставник. Вы просветили меня. Простите мне мое сомнение.
Но тут подался вперед, хмурясь и сжимая в кулаки огромные пальцы с выступающими суставами, сидевший в середине длинного стола Кара Да-Хан.
– Мой Наставник, – через силу произнес он.
– Да, Знаток оружия? – отозвался Уайотт. Лицо его посуровело.
– У меня, как у полкового епископа, неспокойно на душе, и я жажду, чтобы вы просветили меня, ежели это возможно.
– Продолжайте, – приказал Уайотт.
– Может быть, это действительно чудо, – начал Да-Хан, – но сначала нам надо убедиться, что это не уловка лишенного души врага. Я не вникаю в их стратегию или в мотивы их поступков, но я знаю, откуда дженши могли получить представление об облике нашего Баккалона.
– Откуда же?
– Я имею в виду базу Мира Джеймисона и рыжего торговца Арика неКрола. Он из семени Земли, судя по внешности – с ай-Эмереля, и мы давали ему нашу Книгу. Но он не воспылал любовью к Баккалону и не стал носить оружие. С самого начала он противостоял нам, а после того как дженши вынудили нас проучить их, повел себя крайне враждебно. Возможно, именно он подучил род утеса вырезать фигурку, преследуя неизвестные нам цели. Я полагаю, он вел с ними торговлю.
– Вероятно, вы правы, Знаток оружия. В первые месяцы нашего пребывания здесь я старался обратить неКрола в истинную веру. Мои усилия пропали даром, но я многое узнал о зверях дженши и его торговле с ними. Он торговал с одним из родов, живших здесь, в Долине меча, и, кроме того, с родами каменного кольца, утеса, далекой фруктовой чащи, водопада и теми, кто обитает дальше к востоку.
– Значит, это дело его рук! – воскликнул Да-Хан. – Это его уловка!
Все взгляды остановились на Уайотте. Он улыбался.
– Этого я не сказал. НеКрол, каковы бы ни были его намерения, все-таки один. Он не торгует со всеми дженши и не знает их всех. – Улыбка Наставника стала просто ослепительной. – Те из вас, кто видел торговца, знают, что он неуклюжий, слабый человек; едва ли он смог пройти пешком такие расстояния, у него нет ни аэромобиля, ни автосаней.
– Но он был связан с родом утеса, – возразил Да-Хан. Глубокие морщины упрямо прорезали его загорелый лоб.
– Да, был, – терпеливо ответил Уайотт. – Но сегодня утром вышел в поход не только отряд воспитательницы Джолип. Я также послал взводы воспитателя Уолмена и воспитателя Оллора перейти воды Белого ножа. Земля там темная и плодородная, лучше, чем на востоке. Род утеса занимал территорию на юго-востоке между Долиной меча и Белым ножом и поэтому должен был уйти. Но другие пирамиды, которые подлежали разрушению, принадлежали родам, проживавшим далеко за ручьем, более чем в тридцати километрах к югу. Эти дженши никогда не видели торговца Арика неКрола, разве что этой зимой он отрастил крылья.
Тут Уайотт опять наклонился и поставил на стол еще две статуэтки. Одна фигурка стояла на треугольнике из сланца и была вырезана грубо, в общих чертах, другая, из мыльного корня, поражала мастерским выполнением деталей, даже стоек пирамиды. Но если не считать разницы в материале и степени владения ремеслом, вторая и третья статуэтки были точь-в-точь такие же, как первая.
– Ну что, Знаток оружия? – спросил Уайотт.
Да-Хан поднял глаза, но не успел произнести ни слова, потому что полковой епископ Лайон вдруг встал.
– Я вижу чудо! – отчеканил он, и все повторили его слова.
После того как гул голосов затих, Знаток оружия опустил голову и глухо произнес:
– Мой Наставник! Почитайте нам Книгу мудрости.

– Лазеры, Рассказчица, лазеры! – кричал неКрол, и в голосе его слышалось отчаяние. – Райтер еще не вернулась! Мы должны ждать.
Он выбежал из домика торговой базы с голой грудью. Жаркое утреннее солнце жгло ему голову, порывистый ветер трепал ярко-рыжую спутанную гриву. Они были уже на опушке, когда он догнал их. Грустная рассказчица повернулась к нему, суровая, совсем не похожая на дженши: через плечо висел лазер, на шее был ярко-синий шарф из блестящего шелка, а на каждом из восьми пальцев сверкало по широкому кольцу. Остальные изгнанники, кроме двух беременных, сгрудились возле нее. Один из них держал второй лазер, остальные несли колчаны и арбалеты – так придумала Рассказчица. Ее новый дружок, тяжело дыша, стоял на одном колене: он бежал всю дорогу от каменного кольца.
– Нет, Арик, – зло сверкая глазами цвета бронзы, бросила неКролу Рассказчица. – По твоим собственным расчетам, лазеры опаздывают на месяц. Мы ждем, а Стальные Ангелы каждый день разрушают все больше пирамид. Скоро они примутся за детей.
– Очень скоро, – согласился неКрол, – если вы на них нападете. Есть ли у вас хоть какая-нибудь надежда? Дозорный говорит, их там два взвода и с ними мототележка с пушкой. И вы рассчитываете остановить их парой лазеров и четырьмя арбалетами?
– Да, все так, – ответила Рассказчица, и зубы ее сверкнули, как клыки у дикого зверя. – Но это не имеет значения. Роды не сопротивляются, значит, мы должны делать это.
Стоящий на одном колене дружок Рассказчицы поднял глаза на неКрола.
– Они… Они идут к водопаду, – задыхаясь, проговорил он.
– К водопаду! – повторила Грустная рассказчица. – С тех пор как умерла зима, Арик, Ангелы разбили больше двадцати пирамид. Их взрыватели крушат лес, и теперь землю от долины до ручья перерезает, как шрам, большая пыльная дорога. Правда, в этом году они не причинили вреда ни одному дженши – они всех отпускали. Эти роды, лишенные своих богов, шли к водопаду, и теперь в том лесу нечего есть. Владеющие даром слова из всех родов сидят рядом со Стариком. Возможно, бог водопада примет их как своих, может быть, он и вправду великий бог. Я в этом не разбираюсь. Зато я знаю, что лысый Ангел пронюхал о двадцати живущих вместе родах, о группе в полтысячи взрослых дженши, и ведет на них свою мототележку с пушкой. Отпустит ли он их и на этот раз, удовлетворясь вырезанной фигуркой? И захотят ли дженши уйти, бросив второго бога с той же легкостью, что и первого, Арик? – Рассказчица странно взглянула на неКрола. – Я боюсь, они будут защищаться одними когтями. Я боюсь, лысый Ангел перевешает их, даже если они не будут сопротивляться. Я боюсь всего и почти не знаю ничего. Одно я знаю твердо – мы должны быть там. Ты не остановишь нас, Арик, мы не можем ждать, пока привезут твои запоздавшие лазеры.
Она повернулась к остальным:
– Скорей, надо бежать!
И они исчезли в лесу; неКрол не успел даже рта открыть. Растерянный, несчастный, он побрел назад к домику, откуда как раз выходили две беременные изгнанницы с арбалетами в руках.
– И вы туда же! – в ярости крикнул он. – Это же безумие, чистой воды безумие!
Но они только взглянули на него своими тихими золотистыми глазами и скользнули мимо, направляясь к лесу.
В домике неКрол перетянул лентой свою длинную рыжую гриву, чтоб она не цеплялась за ветки, быстро натянул рубашку и метнулся к двери. Но тут же остановился. Оружие, у него должно быть оружие! Он судорожно оглядел комнату и бросился в кладовую. Ни одного арбалета, ничего! И тут руки его наткнулись на мачете из какого-то твердого сплава. НеКролу было так непривычно держать его, он знал, что выглядит нелепо и отнюдь не воинственно, но надо же было взять хоть что-то.
И он поспешил к водопаду вслед за остальными.

Грузный, рыхлый, неКрол не привык к бегу, а до водопада было почти два километра через пышно разросшийся летний лес. Трижды торговцу приходилось останавливаться и ждать, пока не утихнет боль в груди. Казалось, прошла вечность, прежде чем он добрался до водопада. Но ему все же удалось обогнать Стальных Ангелов: громоздкая мототележка двигалась медленно, и дорога из Долины меча более длинная и холмистая.
Дженши были повсюду. С поляны исчезла трава, и сама поляна увеличилась раза в два по сравнению с тем, какой неКрол запомнил ее во время своего последнего посещения, ранней весной. Но дженши заполнили поляну целиком. Они сидели на земле, молча уставясь на пруд и водопад, сидели настолько тесно, что между ними едва можно было протиснуться. Многие устроились наверху, на фруктовых деревьях, несколько детенышей взобрались на самый верх, где прежде царили одни обезьяны.
Посреди водоема на камне, вокруг пирамиды рода водопада, скучились Владеющие даром слова. Они жались друг к другу еще теснее, чем сидящие на траве, и каждый держал ладони на пирамиде. Один из них, тощий, почти бесплотный, сидел на плечах собрата, чтобы все могли прикоснуться к святыне. НеКрол пытался сосчитать дженши, но бросил: перед ним была сплошная масса покрытых серой шерстью рук и ног и золотистых глаз, а посредине – пирамида, темно-алая, неподвижная, как всегда.
Грустная рассказчица стояла в пруду, по щиколотку в воде. Лицо ее было обращено к сидящим на траве, и она кричала странным, не похожим на обычное мурлыканье дженши голосом. Ее шарф и кольца казались до ужаса чужеродными и как будто таили угрозу. Неистово и страстно, размахивая лазерным ружьем, она кричала собравшимся дженши, что Стальные Ангелы уже на подходе, что нужно разбиться на мелкие группки и скрыться в лесу, чтобы встретиться затем на торговой базе. Она повторяла это снова и снова, с какой-то дикой настойчивостью, резким, металлическим голосом.
Но роды сидели неподвижно и безмолвно. Никто не отвечал, никто не слушал, никто не слышал. Они молились при свете дня.
НеКрол протискивался вперед, наступая то на чью-то руку, то на чью-то ногу. Он встал наконец рядом с Грустной рассказчицей, продолжавшей бурно размахивать руками. Но вот ее глаза цвета бронзы остановились на нем. Тогда она смолкла.
– Арик, – пробормотала она, – Ангелы идут, а они не хотят меня слушать.
– Остальные… – НеКролу не хватало воздуха. – Где остальные наши?
– На деревьях, – сделав неопределенный жест, ответила Рассказчица. – Я поручила им сидеть на деревьях. Это снайперы, Арик, такие же, как мы видели у тебя на стене.
– Пожалуйста, пойдем домой, – взмолился неКрол. – Оставь этих, на траве, оставь их! Ты их предупредила, и я их предупреждал. Что бы ни случилось, они сами виноваты, виноваты их боги.
– Я не уйду, не могу уйти, – ответила Грустная рассказчица. Она, казалось, смутилась, как бывало, когда неКрол расспрашивал ее дома, на базе. – Вроде бы мне надо уйти, но я чувствую, что должна остаться. И остальные наши не уйдут, даже если бы я ушла. Они чувствуют это еще сильнее. Мы должны быть здесь. Чтобы бороться, чтобы говорить. – Она моргнула. – Я не знаю почему, Арик, но мы должны.
И прежде чем торговец успел ей ответить, из леса вышли Стальные Ангелы.
Сначала их было пятеро, они шли на большом расстоянии друг от друга, вскоре показалось еще пять. Все были одеты в сливавшуюся с листьями пятнистую темно-зеленую форму, так что выделялись только блестящие пояса из стальной сетки и стальные боевые шлемы, все шли с отведенными назад ручными лазерами. У одного из Ангелов – худой бледной женщины – был высокий красный воротник.
– Ты! – выкрикнула светловолосая женщина: ее глаза сразу же нашли Арика, который стоял с развевающейся на ветру рыжей гривой, бессмысленно сжимая мачете. – Поговори с этими тварями! Скажи им, чтобы они убирались! Скажи им, что приказом Наставника Уайотта и именем Бледного Дитяти Баккалона к востоку от гор запрещены все сборища дженши. Скажи им это! – Тут она увидела Грустную рассказчицу и вздрогнула. – И отбери у этой твари лазер, не то мы сожжем вас обоих!
Слабые пальцы неКрола разжались, и мачете упало в воду.
– Рассказчица, брось ружье, – сказал он. – Брось, пожалуйста. Если ты хочешь когда-нибудь увидеть далекие звезды, брось лазер, друг мой, дитя мое, брось сейчас же. И когда приедет Райтер, я возьму тебя с собой на ай-Эмерель и дальние планеты.
В голосе торговца была тоска: лазеры Стальных Ангелов целились прямо в них, и он был уверен, что Рассказчица не станет его слушать.
Но она со странным смирением бросила ружье в пруд. Военная воспитательница заметно смягчилась.
– Хорошо, – сказала она. – Теперь поговори с ними на их зверином языке, скажи им, чтобы они ушли. Если они не уйдут, мы их уничтожим. Мототележка уже близко!
Сквозь рокот и плеск ближних вод неКрол расслышал ее приближение: с громким хрустом она опрокидывала стволы деревьев, и они раскалывались в щепу под широкими зубцами гусениц. Видимо, валуны убирали при помощи пушки и станковых лазеров.
– Мы говорили им это! – в отчаянии воскликнул неКрол. – Говорили много раз, но они не слышат!
Он обвел рукой пространство вокруг; воздух над поляной, казалось, нагрелся от теснящихся на ней дженши, но никто, ни один род не обращал внимания на Стальных Ангелов и противостояние двух людей. Позади неКрола кучка Владеющих даром слова все так же прижимала маленькие руки к своему богу.
– Мы обнажим против них меч Баккалона, – объявила Воспитательница. – Быть может, они услышат собственный вой!
Она убрала лазер и подняла звуковое ружье. НеКрол содрогнулся. В звуковых ружьях использовалась высокая энергия усиленного звука, разрушающая стенки клеток и растворяющая мягкие ткани тела. Трудно было придумать смерть более ужасную.
Но тут появился второй взвод Ангелов. Послышался треск гнущихся и ломающихся деревьев, и за последней рощицей фруктовых деревьев неКрол уже смутно различал черные бока мототележки и пушку, наведенную прямо на него. Двое новоприбывших носили красные воротники: румяный юноша со светлыми волосами, отрывисто отдающий приказы своему взводу, и огромного роста мускулистый лысый мужчина с изрезанным морщинами загорелым лицом. НеКрол узнал его – это был Знаток оружия Кара Да-Хан. Он опустил тяжелую ладонь на плечо воспитательницы.
– Нет, – сказал Да-Хан. – Это не метод.
Воспитательница сразу зачехлила ружье:
– Слушаю и повинуюсь.
Да-Хан посмотрел на неКрола.
– Торговец, твоя работа? – сочным басом прогудел Знаток оружия.
– Нет, – ответил неКрол.
– Они не желают расходиться, – доложила Воспитательница Да-Хану.
– Если действовать звуковыми ружьями, нам не хватит дня и ночи, – проговорил тот, обводя взглядом поляну, деревья и извилистую тропинку, ведущую на вершину холма, откуда сбегал водопад. – Есть более легкий путь. Разбейте пирамиду, и они сразу же уйдут. – Он осекся, глаза его вперились в Грустную рассказчицу. – Дженши в одежде и с кольцами… До сих пор они ткали только портреты покойников.
– Эта дженши из рода каменного кольца, – быстро объяснил неКрол. – Она живет у меня.
Да-Хан кивнул:
– Ясно. Ты настоящий безбожник, неКрол, ты якшаешься с лишенными души тварями и учишь их подражать повадкам семени Земли. Но это не важно. – Он поднял руку, это был сигнал; стоящая позади него среди деревьев мототележка с пушкой слегка сдвинулась вправо. – Отойди со своей питомицей. Когда я опущу руку, бог дженши взорвется, и вы уже никогда не сдвинетесь с места.
– А Владеющие даром слова! – НеКрол стал поворачиваться, чтобы Да-Хан их увидел.
Но Владеющие даром слова один за другим отползали от пирамиды.
Стоящие за неКролом Ангелы бормотали что-то странное.
– Чудо! – хрипло произнес один.
– Наше дитя! Наш Бог! – воскликнул другой.
НеКрол оцепенел. Пирамида на камне больше не была малиновой. Теперь она сверкала на солнце, как шатер из прозрачного хрусталя. И под этим шатром, сделанное с совершенным мастерством из дерева, стояло и улыбалось Бледное Дитя Баккалон, держа в руке свой меч, Истребитель демонов.
Теперь Владеющие даром слова, торопясь скрыться, бежали вприпрыжку по воде. НеКрол мельком увидел Старика – невзирая на возраст, он удирал быстрее всех. Грустная рассказчица замерла, разинув рот.
Торговец повернулся. Половина Стальных Ангелов стояла на коленях, остальные застыли в изумлении, растерянно опустив руки. Воспитательница обратилась к Да-Хану.
– Это чудо, – взволнованно проговорила она. – Как и предвидел Наставник Уайотт, Бледное Дитя спустилось в этот Мир.
Но Знаток оружия не был растроган.
– Наставника здесь нет, и чуда тоже, – сурово ответил он. – Это хитрость врага, но меня не обманешь. Мы сотрем кощунственный образ с лица земли Корлоса!
И он взмахнул рукой.
Ангелы, сидевшие в мототележке, должно быть, не осмелились поднять руку на Бледное Дитя – пушка не выстрелила. Да-Хан в гневе обернулся.
– Говорю вам, это не чудо! – взревел он и снова поднял руку.
Стоящая рядом с неКролом Грустная рассказчица вдруг вскрикнула. Торговец увидел, что глаза ее зажглись ярким золотистым огнем.
– Бог! – мягко проговорила она. – Свет возвращается ко мне!
В ту же секунду с окружающих поляну деревьев раздался свист арбалетов, и две длинные стрелы почти одновременно вонзились в широкую спину Кара Да-Хана. Знаток оружия рухнул на колени и уткнулся лицом в землю.
– Беги! – крикнул неКрол и изо всех сил толкнул Грустную рассказчицу. Она помешкала в нерешительности, быст-ро оглянулась – в ее глазах, снова цвета темной бронзы, стоял страх. Потом она помчалась, и синий шарф трепетал на ветру, пока она не скрылась в зелени леса.
– Убейте ее! – визжала Воспитательница. – Убивайте всех!
Ее крик словно пробудил и дженши, и Стальных Ангелов. Чада Баккалона нацелили лазеры на вдруг пришедшую в волнение толпу. Началась бойня. НеКрол прополз на коленях по скользким, мшистым камням, достал из воды лазер и приладил его к плечу. Из ружья яростными вспышками вылетел свет – раз, два, три. НеКрол еще раз отпустил спусковой крючок, вспышка превратилась в луч, пронзивший Ангела в серебристом шлеме, но тут у него в животе вспыхнуло пламя, и торговец тяжело повалился в пруд.
НеКрол ничего не видел, осталась только боль, да вода мягко поглаживала его лицо. Вокруг кричали дженши, гудела и грохотала пушка. Несколько раз на него наступали, но это уже не имело значения. Он старался держать голову на камнях, над водой, но и это скоро стало не так уж важно. Вот только огонь в животе, он не отступал.
Потом боль куда-то ушла, ушел и грохот. Воздух был полон дыма и смрадных испарений, неКрол лежал и прислушивался.
– А пирамида, Воспитательница? – спросил кто-то.
– Это чудо! – ответил ликующий женский голос. – Смотрите, Баккалон все стоит. И он улыбается! Сегодня мы сделали доброе дело!
– Что же нам делать со статуей?
– Возьмите ее в мототележку. Мы отвезем ее Наставнику Уайотту.
Вскоре голоса затихли совсем, и неКролу был слышен только шум неустанно стремящейся вниз воды. Легкий, целительный шум, навевающий сон.

Член команды вставил лом между перекладинами и приподнял доску. Тонкое дерево подалось сразу.
– Еще статуэтки, Дженнис, – заглянув внутрь ящика и развернув упаковку, сообщил он.
– Они не стоят и гроша, – с коротким вздохом сказала Райтер.
Она стояла в развалинах торговой базы неКрола. Ангелы обыскали базу, охотясь за вооруженными дженши, везде были осколки, обломки. Но ящики остались нетронутыми.
Член команды двинулся к следующей груде ящиков с поделками. Райтер задумчиво смотрела на троих льнущих к ней дженши, жалея, что они не могут свободно общаться с нею. Одна из них, самочка в длинном шарфе, со множеством украшений, которая не выпускала из рук металлический лук, знала несколько слов на языке Земли, но их было явно недостаточно, чтобы понять что-либо. Она была умна, схватывала все на лету, но пока что могла произнести лишь две-три осмысленные фразы: «Мир Джеймисона Арик нас взять. Ангелы убивают». Она твердила их без конца, пока Райтер не дала ей понять, что возьмет ее с собой. Еще двое дженши – беременная и представитель сильного пола с лазером в руках – казалось, вообще не знали, что такое речь.
– Опять статуэтки, – сняв верхний ящик и раскрыв его посреди разгромленной кладовой, пожал плечами член команды.
Райтер вышла из домика и медленно побрела к краю взлетной полосы, где отдыхали «Огни Холостара»; открытые отсеки корабля золотисто светились в надвигающихся сумерках. Дженши неотступно следовали за ней; с тех пор как прилетел корабль, они ходили за ней повсюду, словно опасаясь, что, если они хоть на миг спустят с нее огромные глаза цвета бронзы, она улетит без них.
– Статуэтки, – бормотала Райтер, наполовину для себя, наполовину для дженши. Она покачала головой. – Зачем он это делал? – спросила она дженши, заведомо зная, что те не поймут и не ответят. – Торговец с таким опытом! Вместо того чтобы собирать посмертные портреты и прочие настоящие предметы искусства дженши, Арик зачем-то научил вас делать туземные копии человеческих богов. Неужели он не знал, что ни один антиквар не возьмет столь грубую подделку? Чужое искусство должно быть загадочным, а в этом, в этих статуэтках нет тайны. – Райтер вздохнула. – Наверно, это моя вина. Надо было вскрыть ящики.
Грустная рассказчица не сводила с нее глаз:
– Портрет Арика. Я отдала.
Райтер рассеянно кивнула. Посмертный портрет висел над ее койкой; странная маленькая тряпка, сотканная отчасти из шерсти дженши, но в основном из длинных шелковистых прядей огненно-рыжих волос. На красном фоне серыми нитками было вышито грубо, но узнаваемо изображение Арика неКрола. Это тоже удивило Райтер. Дар вдовы? Ребенка? Или друга? Что произошло с Ариком, когда «Огни Холостара» были далеко? Если бы только она приехала вовремя… но она потеряла три месяца в Мире Джеймисона, обходя перекупщика за перекупщиком и пытаясь сбыть никудышные статуэтки. Когда «Огни Холостара» вернулись на Корлос, чтобы обнаружить разгромленную базу неКрола, была середина осени и Ангелы уже собирали урожай.
Ангелы… Когда она пошла к ним с предложением продать уже ненужные лазеры, от одного вида кроваво-красной городской стены ей стало не по себе. Она думала, что готова ко всему, но столкнулась с такой мерзостью, что у нее не было слов. У высоких ржавых ворот она повстречала взвод Стальных Ангелов, проводивших ее в город к Наставнику.
От былого Наставника остались кожа да кости. Он стоял под открытым небом, у подножия огромной платформы-алтаря, воздвигнутой в центре города. Заключенная в стеклянную пирамиду и установленная на высоком постаменте из темно-красного камня, поразительно похожая на живого ребенка статуя Баккалона отбрасывала длинную тень на деревянный алтарь. Взводы Ангелов под статуей сваливали в кучу зелень, свежесжатую пшеницу и замороженные свиные туши.
– Нам не нужна ваша торговля, – сказал Наставник. – Мир Корлоса много раз благословен, дитя мое, и Баккалон поселился среди нас. Он явил нам много чудес и явит еще. Мы верим в Него. – Костлявой рукой Уайотт указал на алтарь. – Видите? Как подношение Ему мы сожжем наши зимние запасы, ибо Бледное Дитя обещает, что в этом году зимы не будет. И Он научил нас отдаваться миру, как некогда мы отдавались войне, так что семя Земли будет расти и крепнуть. Пришло время нового великого откровения!
Он говорил, и глаза его лихорадочно горели, широко раскрытые, темные, со странными золотистыми крапинками.
Как можно быстрее Райтер покинула Город Стальных Ангелов, изо всех сил стараясь не оглядываться. На обратном пути она подошла к каменному кольцу, к разбитой пирамиде, которую показывал ей некогда Арик. И тут Райтер поняла, что не может удержаться, и обернулась – бросить последний взгляд на Долину меча. Увиденное ею зрелище и сейчас стояло у нее перед глазами.
Снаружи на городских стенах висели на длинных веревках дети Ангелов, худенькие тельца в белых комбинезонах, застывшие и неподвижные. Они умерли без мук, все до одного, хотя смерть редко приходит без мук; по крайней мере те, кто постарше, умерли быстро – затянутые в петли шеи сломались, не выдержав падения со стены. Но у бледнолицых малышей петли обвились вокруг талии, и Райтер было ясно, что большинство из них висели, пока не умерли с голоду.
Пока она стояла так, из разрушенного домика неКрола вышел член команды.
– Ничего, – сообщил он. – Только статуэтки.
Райтер кивнула.
– Едем? – быстро спросила Грустная рассказчица. – Мир Джеймисона?
– Да, – ответила Райтер, переводя взгляд от ждущих «Огней Холостара» к черному первобытному лесу.
Сердце Баккалона закатилось навеки. В тысяче тысяч лесов и одном-единственном городе роды приступили к молитве.

Башня из пепла

Моя башня построена из маленьких черно-серых кирпичей, связанных раствором из блестящего черного вещества, которое удивительно похоже на обсидиан, хотя, наверное, не может им быть. Она стоит над заливом Долгого Моря, имеет двадцать футов высоты, наклонена, и от края леса ее отделяют лишь несколько шагов.
Я нашел эту башню почти четыре года назад, когда вместе с Белкой покинул Порт-Джеймисон в серебристом автолете, лежащем теперь разобранным среди высокой травы возле порога. И до сего дня я почти ничего не знаю об этом архитектурном сооружении, но у меня на этот счет есть несколько предположений.
Прежде всего сомневаюсь, что она построена людьми. Башня явно старше Порт-Джеймисона, и мне часто кажется, что ее построили до начала космической эры. Черно-серые кирпичики (удивительно маленькие – каждый в четверть обыкновенного) очень стары, имеют неровную поверхность и крошатся под моими ногами. Везде лежит песок, и я хорошо знаю, откуда он, поскольку не раз вынимал расшатавшиеся кирпичи из парапета на крыше башни и лениво давил их в руке, превращая в мелкий темный порошок. Когда дует ветер с востока, над башней поднимается столб пепельной пыли.
Внутри эти черно-серые кирпичи в лучшем состоянии, поскольку ветер и дождь обрабатывают только поверхность, но, несмотря на это, башню кривой не назовешь.

Внутри это единое помещение, лишенное окон, полное пыли и эха; свет проникает туда лишь через круглое отверстие в центре крыши. Спиральная лестница, сделанная из таких же древних кирпичей, как и все остальное, является частью стены и поднимается, как резьба на винте, пока не достигает крыши. Белка, чьи кошачьи шажки довольно мелки, легко взбегает по ступеням, но для человека они слишком узки и неудобны.
И все же я поднимаюсь по ним. Каждую ночь я возвращаюсь из холодных лесов со стрелами, черными от засохшей крови пауков сновидений, и сумкой, полной их мешочков с ядом. Отставив лук в сторону, я мою руки, а потом выхожу на крышу, чтобы провести там последние часы перед рассветом. По другую сторону узкого морского залива, на острове, горят огни Порт-Джеймисона – сверху он совсем не похож на хорошо знакомый мне город. Ночью черные квадратные здания окружает романтическое сияние: серо-оранжевые и бледно-голубые огни города заставляют думать о тайнах, тихих песнях и одиночестве, когда космические корабли взлетают и опускаются на фоне звезд, как неутомимые светлячки времен моего детства на Старой Земле.
– Там кроется множество преданий, – признался я как-то Корбеку, прежде чем научился не делать этого. – За каждым огнем находятся люди, а что ни человек, то своя судьба. Но их жизнь не соприкасается с нашей, поэтому мы никогда не узнаем ее истории. – Полагаю, что при этом я помогал себе жестами – само собой, я был пьян в стельку.
В ответ Корбек широко улыбался, отрицательно покачивая головой. Это был высокий, полный темноволосый мужчина с бородой, торчащей во все стороны, как моток колючей проволоки. Каждый месяц он прилетал из города на своем черном обшарпанном автолете, чтобы доставить мне продукты и забрать яд добытых мною пауков сновидений, и каждый месяц мы поднимались на крышу башни и напивались. Корбек был всего лишь водителем грузовика, торговцем второсортными сновидениями и бывшими в употреблении радугами, но считал себя философом и исследователем человеческой природы.
– Не обманывайся, ты ничего не теряешь, – сказал он мне тогда с лицом, покрасневшим от вина. – Рассказы о судьбах людей ничего не стоят. Настоящие рассказы обычно имеют какую-то фабулу. Они начинаются, продолжаются какое-то время и действительно заканчиваются. Только автор и пишет цикл. В жизни так не бывает: люди бесцельно блуждают, ведут пустые разговоры – и так без конца. Все идет своим чередом.
– Люди умирают, – вставил я. – По-моему, это и есть конец.
Корбек громко рыгнул.
– Конечно, но слышал ли ты, чтобы кто-то умер в нужную минуту? Нет, так не бывает. Одни уходят, так и не начав жить по-настоящему, другие – в расцвете сил, а третьи продолжают влачить жалкое существование, уже когда все кончилось.
Часто, сидя наверху с Белкой на коленях, я вспоминаю слова Корбека и то, как он их произнес – удивительно мягким голосом. Корбек не очень-то смышлен, но, думаю, в ту ночь, помимо своей воли, поведал истину. Впрочем, решительное отношение к жизни, которое он тогда высказал, является единственным противоядием против снов, которые плетут пауки. Однако я не Корбек и никогда им не буду, поэтому, хоть и понимаю эту истину, не могу жить с нею в согласии.

Когда они прилетели, я находился возле башни и стрелял по мишени. На мне были только штаны и висел колчан. Уже наступали сумерки, и я готовился к ночному походу в лес – с самых первых дней изгнания я жил от заката до рассвета, как пауки сновидений. Под ногами я чувствовал мягкую траву, двойной лук из серебристого дерева как никогда хорошо лежал в моей руке. И стрелял я в тот день тоже здорово.
Тогда я и услышал, как они подлетают. Оглянувшись через плечо в сторону пляжа, я увидел в небе быстрорастущий темно-синий автолет. Конечно, это был Джерри, я узнал это по звуку мотора – сколько себя помню, его машина всегда громко шумела.
Повернувшись к ним спиной, я вынул из колчана еще одну стрелу и, не дрогнув, впервые за этот день попал в десятку.
Джерри посадил свой автолет в зелени, растущей возле башни, лишь в нескольких футах от моего. С ним была Криста, стройная и серьезная, а заходящее солнце зажгло красные искры в ее золотых волосах. Они вышли и направились ко мне.
– Не подходите к мишени, – предупредил я, вынимая очередную стрелу и натягивая лук. – Как вы меня нашли? – Жужжание стрелы, вибрирующей в центре мишени, подтвердило слова предостережения.
Они подошли, издалека огибая линию выстрела.
– Когда-то ты говорил, что заметил это место с воздуха, – ответил Джерри. – Мы знали, тебя нет в Порт-Джеймисоне, и решили поискать здесь. – Он остановился в нескольких футах от меня, уперев руки в бока. – Выглядел он таким, каким я его помнил – высокий, темноволосый и всегда в отличном настроении. Криста подошла и положила руку ему на плечо.
Я опустил лук и повернулся к ним лицом.
– Ах вот оно что. Итак, вы нашли меня. А зачем?
– Я беспокоюсь за тебя, Джонни, – тихо сказала Криста, избегая моего взгляда.
Джерри властно обнял ее за талию, и я почувствовал, как во мне нарастает ярость.
– Бегство не решает никаких проблем. – В его голосе звучала та же странная смесь дружеской заботы и дерзости, с которой он обычно обращался ко мне.
– Никто не убегал, – ответил я напряженным голосом. – Черт возьми, вы не должны были сюда прилетать.
Криста взглянула на Джерри. Лицо ее было печально, и я вдруг понял, что она подумала то же, что и я. Джерри только нахмурился. Не думаю, что когда-нибудь он понял, почему я говорил и думал так, а не иначе. Каждый раз, когда мы обсуждали произошедшее, а такое случалось не часто, Джерри говорил, что сделал бы он, если бы наши роли поменялись. У него в голове не укладывалось, что кто-то может поступить иначе на его месте.
На меня не произвело впечатления недовольное выражение его лица, но все-таки мне удалось вывести его из себя. Целый месяц своего добровольного изгнания в черной башне я пытался понять причины собственных поступков и настроения, а это не так уж и легко. Криста и я были вместе очень давно – почти четыре года, когда прилетели на планету Джеймисона в поисках редких серебряных артефактов, которые раньше находили на Бальдуре. Я любил ее все это время и люблю даже сейчас, несмотря на то что ради Джерри она меня бросила. Когда я хорошо себя чувствовал, мне казалось, что это благородный и лишенный эгоизма импульс велел мне покинуть Порт-Джеймисон. Я просто хотел, чтобы Крис была счастлива, а это было невозможно, пока там находился я. Она глубоко меня ранила, и я не смог скрыть терзающих меня чувств, мое присутствие рождало у нее чувство вины и бросало тень на счастье, которое она нашла с Джерри. А поскольку у нее не было сил порвать со мной, я сделал это сам. Для них. Для нее.
Впрочем, возможно, это самовнушение. Бывали и такие минуты, когда это непрочное равновесие нарушалось, уступая место отвращению к себе. Таковы ли были истинные мотивы моих поступков? А может, в приступе гнева я хотел ранить себя и тем самым покарать их – как капризный ребенок, рассуждающий о самоубийстве как о своеобразной мести.
Этого я действительно не знал. Весь месяц размышляя над обеими причинами, пытался понять самого себя и прийти к какому-либо выводу. Я хотел выглядеть героем, готовым поступиться своим чувством ради счастья любимой женщины. Но слова Джерри говорили о том, что он видел мои поступки в совершенно ином свете.
– Зачем тебе все так драматизировать? – С самого начала он решил вести себя очень вежливо и постоянно выглядел раздосадованным на меня, потому что я не мог взять себя в руки и забыть об обидах. Ничто не злило так, как его раздражительность. Я считал, что очень хорошо справлялся с ситуацией, и чувствовал себя задетым позой Джерри, опровергавшей мою позицию.
Однако Джерри был настроен наставить меня на путь истинный и делал вид, что не замечает моих гневных взглядов.
– Мы останемся здесь и будем обсуждать все до тех пор, пока ты не согласишься вернуться с нами в Джеймисон, – сказал он в своей убедительной манере не-уступлю-ни-шага.
– Никогда! – выпалил я, отворачиваясь от них и вырывая из колчана стрелу. Накладывая ее на тетиву, прицелился и выстрелил, но слишком быстро. Стрела пролетела в добром футе от мишени и воткнулась в мягкую и темную стену моей башни.
– А вообще-то что это за место? – спросила Крис, глядя на башню, словно видя ее впервые в жизни. Может, именно так оно и было, и только полет моей стрелы, вонзившейся в кирпич, привлек ее внимание к древнему строению. Но скорее всего она намеренно сменила тему разговора, чтобы мы с Джерри не поссорились.
Я вновь опустил лук и подошел к мишени с целью вытащить из нее стрелы.
– Точно не знаю, – отозвался я, несколько успокоившись и желая поддержать тему разговора. – По-моему, это – охранная башня, но построена она не людьми. Планета Джеймисона никогда детально не изучалась. Может, когда-то здесь жили разумные существа. – Обойдя мишень, я подошел к башне и вырвал последнюю стрелу из рассыпающегося кирпича. – Может, они до сих пор здесь. Мы очень мало знаем о том, что происходит на континенте.
– А по-моему, ты живешь в дьявольски мрачном месте, – вставил Джерри, разглядывая башню. – Башня выглядит так, словно в любую минуту может рухнуть.
Я глуповато улыбнулся:
– И мне пришла в голову эта мысль. Но когда я явился сюда впервые, мне это было все равно. – Однако, произнося эти слова, я уже пожалел о них: на лице Крис появилась гримаса боли. Такова вся правда о последних неделях моего пребывания в Порт-Джеймисоне. Как бы ни ломал я себе голову, путь у меня, похоже, был один: или обмануть ее, или ранить. Ни одна из этих возможностей меня не устраивала, поэтому я и оказался здесь. Но теперь они тоже были здесь, и, значит, вся невыносимая ситуация повторилась.
Джерри уже хотел что-то сказать, но не успел, потому что именно в это мгновение Белка выскочила из гущи зелени прямо на Крис.
Она улыбнулась и присела. Секундой позже кошка оказалась у ног девушки и принялась лизать ей руки и кусать пальцы. Белка явно была в хорошем настроении. Ей нравилась жизнь вокруг башни. В Порт-Джеймисоне ее свободу ограничивали, поскольку Криста боялась, что ее могут сожрать ворчуны, поймать собаки или повесить местная детвора. Здесь я позволял ей бегать сколько угодно, и это ей очень нравилось. В зарослях вокруг башни кишели хвостатики – местные грызуны с голыми хвостами, в три раза превышающими длину их тела. На конце находилось жало со слабым ядом, но Белка не отказывалась от охоты, хотя после каждого соприкосновения с этим оружием распухала и становилась злой. Она всегда считала себя великой охотницей, хотя ожидание миски кошачьей похлебки не требовало никаких охотничьих талантов.
Она была со мной еще дольше, чем Криста, и девушка тоже очень привязалась к ней за время нашей совместной жизни. Часто мне казалось, что она ушла бы к Джерри намного раньше, если бы не мысль, что придется покинуть и Белку. Впрочем, это не значило, что животное было каким-то особенно красивым. Это была маленькая худая кошка, производившая впечатление запаршивевшей, с лисьими ушами, коричневым мехом и большим пушистым хвостом, раза в два длиннее, чем полагалось. Друг, который подарил мне ее на Авалоне, со всей серьезностью заявил, что Белка – это потомок тощего обитателя крыш и генетически сформированной кошки-телепатки. Но даже если кошка и умела читать мысли своего хозяина, это ее саму мало волновало. Когда она хотела, чтобы ее ласкали, то могла забраться на книжку, которую я читал, выбить ее из рук и кусать меня за подбородок, но если она желала одиночества, то осыпать ее ласками было далеко не безопасно.
Присев возле кошки и лаская ее, Криста очень напоминала именно ту женщину, которую я любил, с которой путешествовал, разговаривал бессчетное количество раз и спал каждую ночь. Внезапно я понял, как сильно мне ее не хватает. Кажется, даже улыбнулся, ее вид в таких условиях вызвал болезненную радость. Может, я вел себя глупо и неловко, пытаясь отослать их после того, как они проделали такой путь, чтобы увидеть меня. Крис осталась сама собой, и если она его любила, то, значит, и Джерри был не таким уж плохим.
Молча глядя на нее, я вдруг решил, что позволю им остаться. Посмотрим, чем это кончится.
– Наступает вечер, – услышал я свои слова. – Вы голодны?
Криста, ласкавшая кошку, подняла голову и улыбнулась, а Джерри кивнул:
– Конечно, да.
– Хорошо, – сказал я, обошел их, потом остановился в дверях и жестом пригласил внутрь. – Добро пожаловать в мои руины.
Я включил электрические фонари и принялся готовить обед. В те дни моя кладовка была полна, поскольку я еще не начал жить только лесным промыслом. Я разморозил трех больших песчаных драконов, раков с серебристыми щитами, которых постоянно ловили рыбаки на Джейми, и подал их с хлебом, сыром и белым вином. За едой мы вели вежливый и сдержанный разговор. Вспомнили друзей из Порт-Джеймисона, а Криста рассказала мне о письме, полученном от пары, с которой мы познакомились на Бальдуре. Джерри рассуждал о политике и усилиях джеймисонской полиции по запрещению торговли ядом снов.
– Городской совет финансирует исследования какого-то суперпестицида, который полностью уничтожит пауков сновидений, – сказал он мне. – Думаю, интенсивное опыление прибрежных районов отсекло бы большинство поставок.
– Конечно! – согласился я, уже слегка опьяневший и раздраженный глупостью Джерри. Слушая его, я вновь начал сомневаться во вкусе Кристы. – Невзирая на то, как это может повлиять на экологию, верно?
Джерри пожал плечами.
– Это же континент, – просто ответил он. Он был джеймисонцем до мозга костей, и его ответ следовало понимать так: «А кого это волнует?» Каприз истории привел к тому, что жителей планеты Джеймисона отличало беззаботное отношение к единственному большому континенту их мира. Первые колонисты в своем большинстве были родом со Старого Посейдона, где доминировал образ жизни, неразрывно связанный с морем. В новом мире бурлящие жизнью океаны и спокойные архипелаги привлекали больше, чем мрачные леса континента. За исключением горстки, наживающейся на нелегальной торговле сновидениями, их дети унаследовали те же взгляды.
– Не отметай этих проблем, не задумываясь, – с нажимом сказал я.
– Будь реалистом, – ответил он. – Континент не нужен никому, за исключением торговцев сновидениями. Кому же это может повредить?
– Черт побери, Джерри, посмотри на эту башню! Как по-твоему, откуда она здесь взялась? Говорю тебе, в этих лесах могут жить разумные существа. Ведь джеймисонцы никогда не пытались это проверить.
Криста согласно кивнула.
– Не исключено, что Джонни прав, – заявила она, взглянув на Джерри. – Вспомни, зачем именно я сюда прилетела: ради артефактов. Торговец на Бальдуре сказал, что они были привезены с Порт-Джеймисона. Все следы вели только сюда, и никуда больше. Что касается выделки, то я давно торгую искусством неземлян, Джерри. Я знаю вещи финдий, дамуш, видела и другие артефакты. Но те были совершенно иные.
Джерри только улыбнулся:
– Это ничего не доказывает. Есть и другие расы, миллионы рас, живущих ближе к ядру галактики. Расстояния слишком велики, поэтому мы редко слышим об инопланетянах, да и тогда имеем дело с известиями из вторых рук. Однако это не исключает попадания к нам единичных экземпляров их произведений искусства. – Он покачал головой. – Нет, держу пари, что эту башню возвел один из первых поселенцев. Кто знает, может, до Джеймисона здесь был еще один разведчик, который никогда не сообщал о своей находке? Не исключено, что именно он построил это. Меня никто и ничто не убедит в существовании разум-ной жизни на континенте.
– Что ж, подожди, пока эти чертовы леса будут дезинфицированы и обитатели выйдут, размахивая копьями, – кисло ответил я.
Джерри расхохотался, а Криста улыбнулась мне. И вдруг меня охватило неудержимое желание выиграть этот спор. Вино придало моим мыслям легкость и ясность, и все казалось так логично. Несомненно, я был прав, и видел в этом возможность показать Крис, что за деревня этот Джерри.
Я наклонился к нему.
– Если бы вы, джеймисонцы, хоть раз хорошо поискали, то могли бы найти разумную расу, – настаивал я. – Хоть я на континенте всего месяц, уже многое обнаружил. Вы и представления не имеете о красоте земли, которую так беззаботно хотите уничтожить. Здесь уникальная экологическая система, отличная от островов – множество видов, до сих пор еще не открытых. Но что вы об этом знаете? Что знает об этом хоть один из вас?
Джерри кивнул:
– Так покажи все мне. – Он неожиданно встал. – Я готов учиться, Боуэн. Почему бы тебе не взять нас с собой и не показать чудеса континента?
Я думаю, Джерри тоже пытался что-то доказать. Вероятно, ему не приходило в голову, что я приму его предложение, но именно это я и сделал. На дворе было уже темно, и мы разговаривали при свете фонарей. Над нашими головами сквозь отверстия в крыше светили звезды. В это время в лесу, странном и прекрасном, кипела жизнь, и я вдруг захотел пойти туда с луком в руке, чтобы оказаться в мире, где был хозяином и другом, а Джерри – просто неопытным туристом.
– Что скажешь, Криста? – спросил я.
Она, казалось, заинтересовалась.
– Звучит заманчиво, конечно, если это безопасно.
– Будет, – заверил я. – Я возьму лук. – Мы оба встали, и Криста выглядела довольной. Я вспомнил времена, когда мы вдвоем пробирались через бальдурианские пустоши, и вдруг почувствовал себя очень счастливым, обретя уверенность, что все пойдет как по маслу. Джерри был просто частью плохого сна. Невозможно, чтобы она его любила.
Для начала я нашел отрезвляющие таблетки. Они были необходимы, так как я чувствовал себя не слишком хорошо, – не настолько, чтобы идти в лес. Голова кружилась от выпитого вина. Мы с Кристой сразу проглотили по штуке, и секундой позже опьянение стало проходить. Джерри, однако, отказался от таблетки.
– Я выпил не так уж много, – уперся он. – Мне это не нужно.
Я пожал плечами, думая, что все идет хорошо. Если Джерри начнет шарахаться по лесу, это наверняка отвратит от него Крис.
– Как хочешь, – сказал я.
Ни у кого из них не было подходящей одежды для путешествия, однако я надеялся, что это не причинит неприятностей, поскольку не собирался вести в лес слишком далеко. «Это будет короткая экскурсия, – подумал я. – Мы пойдем по моей тропе, я покажу им ту кучу черной пыли и расщелину пауков, возможно, подстрелю для них паука сновидений. Ничего особенного, только туда и обратно».
Надев темный комбинезон и тяжелые полевые ботинки и повесив через плечо колчан, я подал Крис фонарь и взял в руки лук.
– Он действительно тебе нужен? – с сарказмом спросил Джерри.
– Для защиты, – ответил я.
– Это не может быть настолько опасным.
«И не является, если знаешь, что делаешь», – подумал я, но не сказал.
– Почему тогда вы, джеймисонцы, остаетесь на своих островах?
Джерри улыбнулся:
– Я бы предпочел положиться на лазер.
– А я развиваю в себе желание совершить самоубийство. Кроме того, лук дает животному некоторый шанс.
Крис, мысленно вернувшись к нашим общим воспоминаниям, улыбнулась мне.
– Джонни охотится только на хищников, – объяснила она Джерри. Я поклонился.
Белка согласилась последить за моей крепостью. Я был спокоен и уверен в своих силах. Повесив на пояс нож, я повел свою бывшую жену и ее любовника в глубь лесов планеты Джеймисона.
Мы шли гуськом на небольшом расстоянии: я впереди с луком, за мной Крис, а последним Джерри. Уже в самом начале Крис включила фонарь, освещая им дорогу, когда мы продирались сквозь заросли шипострела, стоявшие стеной над берегом моря.
Деревья эти, высокие и прямые, с серой неровной корой, поднимались на удивительную высоту, прежде чем выпускали ветви. Они росли вплотную друг к другу, затрудняя проход, и не раз казалось, что непроходимая стена загораживает нам дорогу. Однако Крис всегда находила ее.
Примерно через десять минут после входа в лес вид резко изменился. Земля и сам воздух стали более сухими, ветер холодным, но без привкуса соли, поскольку жадные до воды шипострелы высасывали большую часть влаги из воздуха. Деревья росли теперь реже, и не такими высокими, а промежутки между ними стали большими, и их легче было найти. Появились и другие виды: карликовые гоблинцы, раскидистые псевдодубы, полные прелести эбеногневки, чьи красные жилы пульсировали в темном лесу, когда их касался луч света из фонаря Крис.
И голубые мхи.
Поначалу их было немного: тут толстая паутина, свисающая с гоблинца, там небольшое пятно на земле, часто коварно вползающее на ствол эбеногневки или одинокого сох-нущего шипострела. Потом все больше: толстые ковры под ногами, мягкие навесы, свисающие с ветвей и покачивающиеся на ветру. Криста освещала пространство вокруг нас фонарем, находя все более толстые и красивые гроздья голубых растений, а на границе темноты я начал замечать их свечение.
– Хватит, – сказал я, и Крис погасила фонарь.
Темнота воцарилась только на секунду, пока наши глаза к ней привыкали. Вокруг лес окутался мягким блеском, когда голубые мхи залили все призрачной фосфоресценцией. Мы стояли на краю небольшой поляны, под черной блестящей эбеногневкой, но даже пламя ее красных жил казалось холодным в бледно-голубом сиянии. Мхи захватили весь подлесок, вытеснив травы и превратив кусты в голубые косматые шары. Они поднялись на стволы большинства деревьев, а взглянув на звезды сквозь сплетение ветвей, мы заметили, что другие колонии мхов окружили вершины деревьев светящейся короной.
Я осторожно положил лук к стволу эбеногневки, наклонился и подал Крис горсть света. Когда я поднес руку к ней, она вновь улыбнулась мне, а черты ее лица смягчились в волшебном сиянии. Я был очень счастлив тем, что могу показать ей такую необычайную красоту.
Джерри, однако, только рассмеялся.
– Это и есть то, что опасно, Боуэн? – спросил он. – Лес, полный голубых мхов?
Я выпустил мох.
– Ты не считаешь их красивыми?
– Конечно, считаю, – пожал он плечами. – Но ведь это просто грибы-паразиты, имеющие опасную склонность к вытеснению всех прочих форм растительной жизни. Знаешь, когда-то этих голубых мхов было полно на Джолостаре и Барбисанском Архипелаге. Мы полностью их вывели, поскольку в течение месяца они могли уничтожить урожай кукурузы, – говорил он, покачивая головой.
А Криста поддакнула:
– Знаешь, Джерри прав.
Я долго смотрел на нее, совершенно трезвый, забыв о выпитом вине, и понял, что помимо своей воли создал себе фантазию. Здесь, в мире, который я считал своим, в мире пауков сновидений и волшебных мхов, я каким-то образом убедил себя, что сумею вернуть давно утраченное – мою смеющуюся подругу. В древнем лесу континента она должна была увидеть нас обоих в новом свете и вновь понять, что любит только меня.
И вот я соткал прекрасную паутину, светящуюся и привлекательную, как ловушки пауков сновидений, а Крис одним словом уничтожила это видение. Она принадлежала ему и не будет моей ни сейчас, ни потом. А если Джерри казался мне глупым, бесчувственным или слишком практичным – что ж, может, именно эти черты его характера определили выбор, который она сделала. А может, и нет – я не имел права умалять ее любовь; возможно, я вообще никогда ее не понимал.
Я стряхнул с рук последние крошки светящегося мха, а Джерри взял у Кристы фонарь и вновь зажег его. Моя голубая страна чудес растаяла, исчезла в яркой действительности луча света.
– Что теперь? – с улыбкой спросил он. Значит, все-таки он был не так уж и пьян.
Я поднял лук с того места, где его положил.
– Идите за мной, – лаконично бросил я.
Оба они выглядели заинтересованными, но мой настрой совершенно изменился. Внезапно вся прогулка показалась мне лишенной смысла. Я хотел, чтобы они наконец ушли, мною вновь овладело желание оказаться в башне с Белкой. Я был удручен и чувствовал себя с каждой секундой все хуже. Зайдя глубже в лес, мы наткнулись на быстрый поток, и яркий свет спугнул одинокого железорога, пришедшего утолить жажду. Бледный и испуганный, он вскинул голову, а потом быстро исчез среди деревьев. На мгновение он напомнил мне единорога из легенд Старой Земли. Я по привычке взглянул на Крис, но она, рассмеявшись, стала искать глаза Джерри.
Потом, во время подъема на скальное возвышение, мы на расстоянии вытянутой руки увидели отверстие пещеры: судя по запаху, это была нора лесного ворчуна.
Я повернулся, чтобы предупредить их, но обнаружил, что лишился слушателей. Они находились шагах в десяти от меня, у подножия возвышенности. Медленно шли и спокойно разговаривали, держась за руки.
Разозлившись, я отвернулся и молча продолжил подъем по склону. Мы не разговаривали до тех пор, пока я не нашел знакомую мне кучу пыли.
На краю ее я остановился, а ботинки мои на дюйм погрузились в мелкую черную пыль. Они медленно присоединились ко мне.
– Выйди вперед, Джерри, – сказал я, – и воспользуйся своим фонарем.
Сноп света скользнул по окружающей местности. За спиной поднималось скальное возвышение, тут и там испятнанное огнем растительности, задавленной голубым мхом, но перед нами тянулась пустошь: большая, черная и мертвая равнина. Джерри подвигал луч света взад-вперед, проведя им по краю черного поля. Свет бледнел, когда он направлял его в серую даль. Слышен был только шум ветра.
– И что? – спросил он наконец.
– Потрогай пыль, – сказал я ему. На этот раз мне не хотелось нагибаться. – А когда вновь окажешься в башне, раздави один из моих кирпичей и потрогай то, что останется. Это та же субстанция, что-то вроде пепла. – Я сделал широкий жест рукой. – Полагаю, когда-то здесь был город, но теперь все рассыпалось в прах. Понимаешь ли ты, что моя башня могла быть выдвинутым вперед аванпостом народа, который ее построил?
– Вымершей расы из этого леса, – с улыбкой ответил Джерри. – Что ж, должен признать, что на островах нет ничего подобного. И не без причины. Мы не позволяем лесным пожарам безумствовать у нас.
– Лесные пожары?! Надеюсь, ты шутишь. Пожар никогда не превращает все в пыль, обычно остается несколько почерневших стволов или что-нибудь подобное.
– Вот как? Вероятно, ты прав! Но во всех разрушенных городах, которые я знаю, всегда по крайней мере несколько кирпичей лежат друг на друге, чтобы туристы могли их фотографировать, – парировал Джерри. Луч света скользнул по куче пепла, потом удалился. – А здесь просто пыль.
Криста молчала.
Я повернул обратно. Они шли за мной. С каждой минутой его превосходство увеличивалось; я поступил опрометчиво, приведя их сюда. Сейчас я хотел только одного: поскорее вернуться в свою башню, отослать их в Порт-Джеймисон и остаться в своем добровольном изгнании.
Когда мы спустились с возвышения и вернулись в лес, поросший голубым мхом, Криста остановила меня.
– Джонни, – позвала она.
Я замедлил шаг, они догнали меня, и Крис указала на что-то.
– Погаси свет, – приказал я Джерри. В бледном сиянии мхов легче было увидеть тонкую, опалесцирующую сеть паука сновидений, наискось шедшую к земле от нижних ветвей псевдодуба. Светящиеся пятна мха не могли сравниться с ней: каждая нить была толщиной с мой мизинец и маслянисто поблескивала, переливаясь всеми цветами радуги.
Крис сделала шаг вперед, но я взял ее за руку и остановил.
– Пауки где-то рядом, – объяснил я. – Не подходи слишком близко. Самец никогда не покидает паутину, а самка кружит в ночи среди соседних деревьев.
Джерри с легким беспокойством взглянул вверх. Его фонарь не горел, и он вдруг перестал казаться всезнающим человеком. Пауки сновидений – грозные хищники; думаю, до сих пор он не видел ни одного, разве что в клетке зоопарка. На островах они не водились.
– Исключительно большая сеть, – заметил он. – Эти пауки должны быть довольно крупные.
– Да, – согласился я, и тут мне пришла в голову одна мысль. Я мог бы сильнее смутить его, коль скоро обычная сеть вроде этой испортила ему настроение. Он и так играл мне на нервах всю ночь. – Идите за мной. Я покажу вам настоящего паука сновидений.
Мы осторожно обошли сеть, но не заметили ни одного из ее охранников. Я подвел их к расщелине пауков.
Она имела сильно вытянутую форму. Возможно, когда-то это было русло небольшой речки, но теперь оно высох-ло и заросло кустарником. Днем видно, что расщелина не очень-то глубока, но ночью она выглядит достаточно грозно, особенно если смотреть с одного из холмов. Дно ее покрывает густой кустарник, среди которого мерцают призрачные огни, а выше – различные деревья, склоненные вниз и почти соединяющиеся на середине. Одно из них практически касается другой стороны расщелины. Какой-то старый, трухлявый шипострел, высохший из-за отсутствия влаги, рухнул, образовав своеобразный мост. Этот мост оброс голубыми мхами и чуть светился.
Мы втроем поднялись на этот фосфоресцирующий искривленный ствол, и я указал рукой вниз.
Там от одного склона до другого раскинулась многоцветная поблескивающая сеть. Каждая ее нить имела толщину каната и блестела от липкой слизи. Сеть захватывала все растущие ниже деревья, образуя сверкающую волшебную крышу над пропастью. Она была очень красива – хотелось вытянуть руку и коснуться ее.
Именно для этой цели и соткали ее пауки сновидений. Они являются ночными хищниками, и яркие цвета их сети, пылающей во мраке, служат приманкой.
– Смотри, – прервала молчание Криста, – паук. – Она показала вниз.
Он сидел в одном из темных уголков сети, наполовину скрытый гоблинцом, растущим из скалы. В блеске сети и призрачном свете мхов его было плохо видно. Он представлял собой крупное восьминогое создание размером с большую дыню. Паук сидел неподвижно – ждал.
Джерри вновь беспокойно огляделся, подняв взгляд на ветви искривленного псевдодуба, частично нависшего над ним.
– Самка где-то рядом?
Я кивнул. Пауки сновидений с планеты Джеймисона не совсем похожи на пауков со Старой Земли. Самка действительно грознее самца, но не съедает его, а образует с ним пожизненный союз. Именно этот крупный вялый самец смазывает паутину липкой слизью и оплетает добычу, привлеченную светом и красками. Тем временем более мелкая самка бродит во мраке по ветвям деревьев с мешочком, полным клейкого яда снов, обеспечивающего жертвам отчетливые видения, экстаз и, наконец, окончательное забвение. Она жалит животных по размерам во много раз больше себя самой и затаскивает их безвольные тела в сеть, чтобы пополнить съестные запасы.
Несмотря на все это, пауки сновидений – мягкие и милосердные охотники. Что с того, что они предпочитают живую дичь, ведь жертва, вероятно, испытывает удовольствие, когда ее пожирают. Популярная джеймисонская пословица гласит, что жертва паука стонет от радости, когда тот ест ее живьем. Как и все подобные сентенции, эта серьезно искажает действительность, но правда здесь в том, что погибающие никогда не пытаются освободиться.
Однако в ту ночь что-то билось в сети под нами.
– Что это такое? – спросил я, щурясь. Переливающаяся всеми цветами радуги сеть вовсе не была пуста – прямо под нами лежало полусъеденное тело железорога, а чуть дальше – большой темный нетопырь, связанный светящимися нитями, но не на них я смотрел. В углу сети, напротив укрытия самца возле деревьев западной стороны расщелины, какое-то существо попало в сеть и отчаянно билось в ней. Помню, что на мгновение передо мной мелькнули дергающиеся бледные конечности, большие светящиеся глаза и что-то похожее на крылья. Но все это я видел смутно.
И именно тогда Джерри поскользнулся.
Может, из-за опьянения, а может, дело было во мхе или кривизне ствола, на котором мы стояли. Вероятно, он просто пытался меня обойти, дабы увидеть, на что я смотрел, вытаращив глаза. Во всяком случае, он, поскользнувшись, потерял равновесие, вскрикнул и внезапно оказался в двадцати футах под нами, запутанный в сеть. Под тяжестью его тела вся сеть пришла в движение, но не порвалась – сети пауков сновидений достаточно прочны, чтобы удерживать даже железорогов и лесных ворчунов.
– Проклятие! – воскликнул Джерри. Выглядел он прекомично: одна нога пробила светящиеся нити, руки безнадежно запутались в них, и только голова и плечо были свободны. – Эта мерзость липкая. Я с трудом могу двигаться.
– Даже не пытайся, – сказал я. – Ты только все ухудшишь. Я найду способ спуститься вниз и освободить тебя. У меня есть нож. – Я осмотрелся по сторонам, ища взглядом ветку, по которой мог бы добраться до Джерри.
– Джон! – В голосе Кристы чувствовалось напряжение.
Самец покинул свое укрытие в углу и тяжело направился к человеку: толстое белое тело паука, тихо движущееся по сверхъестественно красивой сети.
– Черт возьми! – выругался я. Я всерьез не беспокоился, но было не по себе. Белый самец – самый большой паук сновидений, которого я когда-либо видел, жалко его убивать, но иного выхода я не находил. У самца нет мешка с ядом, но это хищник, и первый укус может оказаться последним, особенно если убийца так велик. Его нельзя подпустить на такое расстояние, чтобы он смог укусить Джерри.
Медленно, осторожно я вытащил из колчана длинную серую стрелу и натянул тетиву. Я не волновался, хотя вокруг было темно. Стрелок я хороший и к тому же отлично видел цель на фоне светящейся сети.
И тут Криста закричала.
Я опустил лук, разозленный тем, что она паникует, когда я полностью контролирую ситуацию. Однако я знал, что при обычных обстоятельствах Крис никогда не стала бы вести себя так. Ее испугало что-то другое. Поначалу я не мог понять, что это может быть, но потом увидел – там, куда она смотрела.
Толстый белый паук размером с кулак взрослого мужчины спустился с псевдодуба на мост в десяти футах от нас. Слава богу, Крис была за моей спиной, в безопасности.
Не знаю, как долго я так стоял. Если бы я действовал не задумываясь, то справился бы со всем. Сначала нужно было заняться самцом – лук у меня был готов к выстрелу, а потом осталось бы достаточно времени, чтобы второй стрелой убить самку.
Однако я замер без движения, парализованный этим страшным и великолепным мгновением, мимолетным и бесконечным, с луком в руке, но не в силах ничего сделать.
Все так внезапно осложнилось. Паучиха бежала ко мне быстрее, чем я предполагал, и казалась гораздо грознее вялого белого создания внизу. Наверное, следовало избавиться от нее первой. Ведь я мог промахнуться, и тогда нужно было бы время, чтобы вытащить вторую стрелу или схватиться за нож.
Но я оставил бы Джерри, запутанного в сети и безоружного, на милость неумолимо приближающегося самца. Он мог погибнуть, умереть. Криста не имела права винить меня в этом. Она наверняка поняла бы, что я должен спасти и себя и ее. И я вернул бы ее.
Да?
НЕТ!
Криста пронзительно кричала, и вдруг все стало ясно, я понял, что это значит, зачем я оказался здесь, в лесу, и какие действия необходимы. Эта была чудесная и необыкновенная минута. Я утратил способность дарить счастье моей Кристе, но теперь на долгое как вечность мгновение сила эта вернулась ко мне, и я снова мог предоставить ей доказательство любви, на которое Джерри никогда не осмелился бы.
Думаю, что улыбнулся тогда. Даже уверен в этом.
Стрела моя помчалась сквозь ночную тьму и вонзилась в цель – толстого белого паука, бежавшего по сверкающей сети.
Паучиха бросилась на меня, но я не сделал ни малейшего движения, чтобы отшвырнуть ее пинком или раздавить каблуком ботинка. Острая боль пронзила лодыжку.

«Ярки и многоцветны сны, которые ткут пауки сновидений».

Ночью, возвращаясь из леса, я старательно чищу стрелы и открываю большой нож с узким крючковатым лезвием, чтобы разрезать собранные мною мешочки с ядом. Я вскрываю их по очереди, как до этого вырезал из неподвижных белых тел пауков сновидений, а потом выжимаю яд в бутылку, где он ждет дня, когда за ним прилетит Корбек.
Потом достаю миниатюрную чашу, искусно сделанную из серебра и обсидиана, украшенную светящимися рисунками пауков, и наполняю ее крепким темным вином, которое привозят мне из города. Затем мешаю вино своим ножом, пока лезвие снова не станет чистым и блестящим, а вино более темным, чем прежде, и поднимаюсь на крышу.
При этом часто вспоминаю слова Корбека, а вместе с ними и свою историю, мою любимую Кристу и Джерри, и ночь, полную огней и пауков. В то краткое мгновение, когда я стоял на поросшем голубым мхом стволе с луком, готовым к выстрелу, мне казалось, что я совершенно прав, и принял решение. Но все обернулось для меня плохо, очень плохо: после месяца бредовых видений я очнулся в башне, куда забрали меня Крис и Джерри, чтобы заботливым уходом вернуть мне здоровье. Мой великолепный выбор не был таким значимым, как могло показаться.
Иногда я думаю: действительно ли это был ВЫБОР? Мы часто говорили об этом, когда я выздоравливал, и история, которую рассказала мне Крис, не похожа на ту, которую помню я сам. По ее словам, мы не замечали паучихи до тех пор, пока не стало слишком поздно; она тихо опустилась мне на шею в ту самую секунду, когда я выпускал стрелу, убившую самца. А потом, говорила мне Крис, она раздавила самку фонарем, который Джерри дал ей подержать, а я свалился в паутину.
И действительно, рана у меня на затылке, а не на лодыжке, и рассказ Крис звучит вполне достоверно, поскольку за годы, прошедшие с той ночи, я успел хорошо узнать пауков сновидений и знаю, что самки – это коварные убийцы. Они неожиданно прыгают на свои жертвы, а не атакуют по поваленным деревьям, как обезумевшие железороги. Это не в обычаях пауков.
И ни Криста, ни Джерри не обратили внимания на бледное крылатое существо, бившееся в сети.
Но зато я помню его превосходно, как помню в течение бесконечно долгих лет паучиху, несущуюся в мою сторону, когда я стоял замерев. Впрочем, говорят, что укус паука сновидений вызывает у жертвы странную реакцию.
Разумеется, так могло получиться и в моем случае.
Порой, когда Белка взбирается за мной по ступеням, царапая черные кирпичи когтями своих восьми белых ног, меня поражает несправедливость происшедшего, и я понимаю, что слишком много жил сновидениями.
Ведь сны часто лучше действительности, а рассказы – гораздо красивее жизни.
Криста не вернулась ко мне ни тогда, ни позже. Они улетели, когда я выздоровел, и счастье, купленное мной для нее ценой выбора, который выбором не был, и ценой жертвы, которая жертвой не была, мой дар для нее на вечные времена, длилось меньше года. Корбек сказал мне, что Криста и Джерри порвали друг с другом и что вскоре после этого она покинула планету Джеймисона.
Полагаю, это настолько отвечает действительности, насколько можно верить такому человеку, как Корбек. Однако меня это мало тревожит.
Я просто убиваю пауков сновидений, пью вино, осыпаю ласками Белку и каждую ночь поднимаюсь на башню из пепла, чтобы вглядываться в далекие звезды.

Злоцветы

Когда он наконец умер, Шон, к своему стыду, не смогла даже похоронить его.
Ей нечем было копать – вместо нужного инструмента только руки, длинный нож у бедра и малый нож в сапоге. Да и в любом случае, земля под скудной снежной пеленой смерзлась в несокрушимый камень. Шон по счету ее семьи было шестнадцать лет, и половину своей жизни она знала землю только такой. Тянулось глубокозимье, и мир сковала стужа.
Но и понимая, что ничего не добьется, Шон попыталась копать. Выбрала место возле шалашика, который построила, чтобы у них было укрытие, разломала тонкий наст, разгребла его руками и принялась долбить промороженную землю малым ножом. Но земля была тверже ее стали, и лезвие сломалось. Она тоскливо смотрела на обломки, зная, что скажет Крег. И начала царапать бесчувственную землю ногтями, пока не разболелись руки, а слезы под лицевой маской не превратились в катышки льда. Оставить его непогребенным не подобало: он был ей отцом, братом, возлюбленным. Он всегда был добр к ней, а она всегда его подводила. И вот теперь даже похоронить не сумела.
Наконец, не зная, что можно сделать еще, Шон поцеловала его в последний раз (в бороде и волосах у него замерз лед, боль и холод изуродовали лицо, но все равно он был из семьи) и опрокинула шалашик на мертвое тело, укрыла под неказистым настилом из сучьев и снега. Только что пользы? Вампиры и ветроволки легко разбросают их и доберутся до его плоти. Но покинуть его, ничем не укрыв, она не могла.
Еще она оставила ему лыжи и большой лук из сребродрева с тетивой, лопнувшей от холода. Меч и толстый меховой плащ она взяла с собой, однако ее тюк почти не стал тяжелее, чем в начале пути. Ведь после того, как его ранил вампир, она ухаживала за ним почти неделю, и эта долгая задержка в шалашике истощила их запасы. Зато налегке она побежит быстрее, подумала Шон. Привязав к ногам лыжи перед укрывшим его несуразным погребальным покровом, Шон оперлась на палки и произнесла слова прощания. А потом побежала по снегу через лес, погруженный в жуткую тишину глубокозимья, туда, где ждали кров, огонь и семья. Как раз наступила середина дня.
С приближением сумерек Шон поняла, что не доберется до Каринхолла.
К ней уже вернулись спокойствие и ясность мысли. Горе и стыд она оставила позади себя – рядом с его мертвым телом, как ее учили. Вокруг нее смыкались безмолвие и холод, но от долгих часов бега на лыжах она раскраснелась, и под защитными слоями кож и меха ей было почти тепло. Мысли были прозрачными и хрупкими, как длинные копья льда, свисающие с голых искривленных сучьев у нее над головой.
Когда на мир опустилась тьма, Шон выбрала укромное место с подветренной стороны кряжистого чернодрева метров трех в поперечнике. Меховой плащ она расстелила на проплешине в снегу, а в свой, тканный, завернулась точно в одеяло, защищаясь от задувшего ветра. Прислонясь спиной к стволу, крепко сжимая в руке под плащом длинный нож (на всякий случай), она заснула чутким сном, а в середине ночи пробудилась и задумалась над своими ошибками.
Звезды давно зажглись: она видела, они подглядывают за ней сквозь сплетение ветвей. В небе царила Ледяная Повозка, привозящая в мир холод – как на памяти Шон привозила его каждую ночь. Голубые глаза Возницы смотрели на нее со злой усмешкой.
Лейна убила Ледяная Повозка, с горечью подумала Шон, а не вампир. Вампир сильно помял его в ту ночь, когда он натянул лук, чтобы защитить их, а тетива лопнула. Но в другую пору Шон его выходила бы. А в глубокозимье для него не было надежды. Холод пробирался через все преграды, которыми она его окружала, холод выпил всю его силу, всю его яростность. Холод превратил его в съежившееся белое тело, окостеневшее, с посинелыми губами на изнуренном лице. А теперь Возница Ледяной Повозки заберет его душу.
И ее душу тоже. Ей бы следовало оставить Лейна его судьбе. Так поступил бы Крег, и Лейла, и все они. Ведь никакой надежды, что он выживет, не было с самого начала. Только не в глубокозимье. В эту пору всякая жизнь замирала. В глубокозимье деревья стояли обнаженные и замерзшие, трава и цветы погибали, животные замерзали или засыпали глубоко под землей. Даже ветроволки и вампиры становились тощими, только крепла их свирепость. И многие погибали от голода.
Как погибнет от голода Шон.
Когда вампир напал на них, они и так уже припоздали на три дня, и Лейн вдвое урезал их дневной паек. А в шалашике он совсем ослабел. На четвертый день он доел свой запас, и Шон делилась с ним своим, держа это от него в тайне. Теперь ее запас почти иссяк, до надежного же приюта Каринхолла оставалось еще две недели тяжелого пути. А две недели глубокозимья требуют сил, как два года.
Свернувшись под своим плащом, Шон взвесила, не разжечь ли костер. Огонь привлечет вампиров – они улавливают тепло на расстоянии три километра. И сбегутся, шумно скользя между деревьями – тощие черные тени, выше, чем был Лейн. Не скрепленная с плотью кожа колышется широкими складками, маскируя когти. А что, если устроить засаду и сразить одного врасплох? Взрослого вампира ей хватит, чтобы добраться до Каринхолла. Она поиграла с этой мыслью во тьме и с неохотой отвергла ее. Вампиры бегут по снегу с быстротой стрелы в полете, почти не касаясь лапами земли, а ночью они почти невидимы. Зато ее они хорошо разглядят благодаря теплу, которое испускается ее телом. Горящий костер только принесет ей быструю и относительно безболезненную смерть.
Шон вздрогнула и крепче сжала рукоятку длинного ножа. Внезапно каждая тень стала вампиром, укрытием, в котором он затаился перед последним броском, а в свисте ветра она словно различала хлопки их кожи, болтающейся на бегу.
Вдруг ее слух поразил настоящий громкий звук – пронзительный вой, какого она еще никогда не слышала. И тут же черный горизонт озарило призрачное голубое сияние, обрисовало черные кости деревьев и затрепетало в небе. Шон судорожно вздохнула, ледяной воздух обжег горло. Она поднялась на ноги, ожидая нападения. И ничего. Мир был холодным, черным, мертвым. В нем жил только свет, смутно мерцая в отдалении, маня, призывая ее. Она долго смотрела на него и вспоминала старика Иона, страшные истории, которые он рассказывал детям, когда они собирались у большого очага Каринхолла. «Есть такое, что пострашнее вампиров», – говорил он, и, припоминая, Шон опять стала маленькой девочкой – вот она сидит в толстом меховом коврике спиной к огню и слушает, как Ион повест-вует о призраках, и живых тенях, и людоедских семьях, обитающих в огромных замках, построенных из костей.
Столь же внезапно непонятный свет померк и исчез, и сразу оборвался вой. Однако Шон точно запомнила, где вспыхнул свет. Она взяла тюк, закуталась еще и в плащ Лейна, чтобы тепло лучше сохранялось, и начала привязывать лыжи к ногам. Она же больше не ребенок, и свет этот не был пляской призраков. И, может быть, он знаменует ей единственный шанс на спасение. Она схватила палки и заскользила туда.
Она знала, как опасно быть в пути по ночам. Крег повторял ей это сотни раз, да и Лейн тоже. В темноте, которую не рассеивал смутный свет звезд, так легко заблудиться, сломать лыжу, или ногу, или шею. К тому же от движения выделяется тепло – тепло, которое притягивает вампиров из глубин леса. Лучше тихо лежать до зари, прогоняющей ночных хищников в их логова – так ее учили, так требовали все ее инстинкты. Но теперь было глубокозимье, и, пока она не двигалась, холод пробирался сквозь самый теплый мех, а Лейн лежит там мертвый, а ее мучает голод, а свет замерцал так близко, маняще близко! И она пошла к нему, пошла медленно, пошла осторожно, и, казалось, в эту ночь на нее было наложено заклятие. Местность вокруг была ровной, а снежная пелена такой тонкой, что не прятала ни корней, ни камней, о которые она могла бы споткнуться, будь они спрятаны от ее глаз. Из мрака не выскользнул ни единый ночной хищник, и слышалось только легкое похрустывание наста под ее лыжами.
Лес по сторонам все больше редел, и час спустя Шон вышла на огромный пустырь, заваленный каменными плитами и искореженным ржавым металлом. Она знала, что это. Ей уже приходилось видеть развалины: там прежде жили и вымирали семьи, а их замки и жилища ветшали и рушились. Но только те были меньше. Семья, жившая тут, как бы давно это ни было, когда-то отличалась редкой многочисленностью: развалины эти вместили бы сотню Каринхоллов. Она начала осторожно пробираться между разбитыми, припорошенными снегом камнями. Дважды ей встречались почти целые строения, и оба раза она колебалась, не укрыться ли ей до рассвета в их древних каменных стенах, но в них не оказалось ничего, что могло бы послужить источником того сияния, а потому она после беглого осмотра продолжала идти дальше. Река, к которой она вскоре вышла, задержала ее немногим дольше. С высокого берега она разглядела остатки двух мостов, в былое время переброшенных через узкое русло, но они рухнули давным-давно. Однако река замерзла, и перейти через нее было нетрудно: в глубокозимье лед выдерживает любую тяжесть, и она могла не опасаться полыньи.
Взбираясь на противоположный крутой берег, Шон обнаружила цветок.
Он был очень маленьким, на толстом черном стебле, пробившемся между двух камней. Ночью она бы его не заметила, но ее правая палка сдвинула камень, он со стуком покатился под обрыв, она посмотрела туда и увидела цветок.
Он так ее поразил, что она взяла обе палки в одну руку, а другой порылась под слоями одежды, решившись рискнуть. Спичка ярко вспыхнула на одно мгновение, но и его оказалось достаточно, чтобы увидеть.
Цветок, крохотный-прекрохотный, с четырьмя голубыми лепестками, такими же бледно-голубыми, какими стали губы у Лейна, когда он умер. Цветок здесь, живой, растущий на восьмом году глубокозимья, когда весь мир был мертв.
Ей никто не поверит, подумала Шон. Вот разве что отнести в Каринхолл. Она сняла лыжи и попыталась сорвать цветок. Попытка оказалась тщетной – такой же тщетной, как попытка похоронить Лейна. Стебель был крепче проволоки. Несколько минут она стараясь его сломать и сдерживала слезы, убеждаясь, что у нее ничего не получится. Крег назовет ее лгуньей, выдумщицей и еще по-всякому, как он привык ее называть.
Все-таки она не заплакала, а оставила цветок и поднялась на верх обрыва. Там она остановилась.
Перед ней, простираясь на многие метры, раскинулось широкое поле. Кое-где громоздились сугробы, а между ними были только каменные плиты, открытые ветру и холоду. В центре поля высилось здание, каких Шон еще никогда не видела – огромная пухлая капля на трех черных ногах, в звездном свете. Оно было точно зверь, присевший на задние лапы. Ноги, покрытые льдом, в суставах подогнуты, напряжены, словно зверь собрался прыгнуть прямо в небо. И ноги, и пухлая капля были увиты цветами.
Цветы и тут, и там, и повсюду. Как обнаружила Шон, едва отвела взгляд от круглого здания, они поднимались поодиночке и группами из каждой трещинки в плитах поля среди снега и льда, создавая темные островки в чистой белой неподвижности глубокозимья.
Шон прошла между ними к зданию, остановилась у ближней ноги и протянула руку в перчатке потрогать удивительный сустав. Это был сплошной металл – металл, и лед, и цветы, как и само здание. Возле каждой ноги плиты растрескались на тысячи кусков, словно разбитые неимоверным ударом, и из трещин тянулись лозы – черные извивающиеся лозы, – покрывая выпуклости здания, точно паутина летнего ткача. Из черных стеблей вырывались цветы, и теперь, вблизи, Шон увидела, что они совсем не похожи на цветочки у реки. Они играли разными красками, а величиной некоторые были с ее голову. В своем бешеном изобилии они как будто не замечали, что распустились в глубокозимье, когда им полагалось быть черными и мертвыми.
Она пошла вокруг здания, ища вход, как вдруг со стороны дальней холмистой гряды донеслось похлопывание.
На фоне снега мелькнула узкая тень и словно пропала. Шон, вся дрожа, быстро отступила к ближней ноге, прижалась к ней спиной и бросила тюк наземь. В левой руке она сжала меч Лейна, в правой – свой длинный нож. Она стояла так и кляла себя за эту спичку, глупую, глупую спичку – и вслушивалась в хлоп-хлоп-хлоп смерти на когтистых лапах.
Так темно! У нее дрогнула рука, и в тот же самый миг на нее сбоку бросился сгусток мрака. Она встретила его ударом длинного ножа, но рассекла только кожистую оболочку. Вампир испустил торжествующий визг; Шон была опрокинута на плиту, и почувствовала, что истекает кровью. На ее грудь навалилась тяжесть, что-то черное, кожистое легло ей на глаза. Она попыталась ударить его ножом и только тут сообразила, что ножа у нее больше нет. Она закричала.
Тут же закричал вампир, голова Шон раскололась от боли, глаза ей залила кровь, она захлебывалась кровью – кровь, и кровь, и кровь… и ничего больше.
Голубизна, одна голубизна, туманная колышущаяся голубизна. Бледная голубизна, танцующая, танцующая, как призрачный свет, мелькнувший в небе. Мягкая голубизна, как цветочек, немыслимый цветочек у реки. Холодная голубизна, как глаза черного Возницы Ледяной Повозки, как губы Лейна, когда Шон последний раз поцеловала их. Голубизна, голубизна… она двигалась, не замирая ни на миг. Все было туманным, ненастоящим. Только голубизна. Долгое время ничего, кроме голубизны.
Потом музыка. Но туманная музыка, каким-то образом голубая музыка, странная, звонкая, ускользающая. Очень печальная, полная одиночества, чуть сладострастная. Колыбельная, вроде той, которую напевала старуха Тесенья, когда Шон была совсем маленькой – еще до того, как она совсем ослабела, поддалась болезни, и Крег изгнал ее умирать. Шон так давно не слышала подобных песен. Она знала только музыку, которую Крег извлекал из своей арфы, а Риис из своей гитары. Она чувствовала, что блаженно успокаивается, расслабляется, и тело ее превращается в воду, ленивую воду, хотя было глубокозимье, и превратиться ей следовало в лед.
К ней начали прикасаться мягкие руки – поднимать ее голову, снимать личную маску, так что голубое тепло овеяло щеки, а потом они начали скользить все ниже, ниже, развязывая ее одежды, снимая с нее меха, и ткани, и кожи. Сдернут пояс, сдернута куртка, сдернуты меховые штаны. По ее коже бежали мурашки. Она плавала, плавала в голубизне. Все было теплым, таким теплым! А руки порхали туда и сюда, и были они ласковыми, как когда-то старая матушка Тесенья, как иногда ее сестра Лейла, как Девин. Как Лейн, подумала она, и эта мысль была приятной, утешительной и возбуждающей в одно и то же время, и Шон задержала ее. Она с Лейном, в безопасности. Ей тепло и… и она вспомнила его лицо, голубизну его губ, лед в бороде, где замерзло его дыхание, черты лица, как изломанная маска, потому что боль сожгла его. Она вспомнила, и вдруг начала тонуть в голубизне, захлебываться в голубизне, вырываться и кричать.
Руки приподняли ее, и чужой голос произнес что-то тихое, баюкающее на языке, который она не поняла. К ее губам прижался край чашки. Шон открыла рот, чтобы закричать, но вместо этого начала пить. Что-то горячее, сладкое, душистое, с пряностями – и знакомыми ей, и совсем неизвестными. Чай, подумала она, ее руки взяли чашку из других рук, и она продолжала пить жадными глотками.
Она находилась в почти темной комнатке, полусидела на ложе из подушек; а рядом лежала ее сложенная одежда, и в воздухе плавал голубой туман от горящей палочки. Перед ней на коленях стояла женщина в ярких полосках многоцветных тканей; серые глаза спокойно смотрели на нее из-под гривы самых густых, самых буйных волос, какие только доводилось видеть Шон.
– Ты… кто… – сказала Шон.
Женщина погладила ее лоб бледной мягкой рукой.
– Карин, – произнесла она внятно.
Шон медленно кивнула, стараясь понять, кто эта женщина, и откуда она знает про семью.
– Каринхолл, – сказала женщина, и в глазах ее появилась улыбка, но печальная. – Лин, и Эрис, и Кейф. Я помню их, девочка. Бет – Голос Карина. Какой суровой она была! И Кейя, и Дейл, и Шон.

– Шон? Я Шон. Это я. Но Голос Карина – Крег.
Женщина чуть-чуть улыбнулась. Она все гладила, гладила Шон, лоб Шон. Кожа ее ладони была очень мягкой. Шон никогда еще не ощущала такого нежного прикосновения.
– Шон, моя возлюбленная, – сказала женщина. – Каждый десятый год, на Сборе.
Шон недоуменно заморгала. К ней вернулась память. Свет в лесу, цветы, вампиры.
– Где я? – спросила она.
– Ты всюду, где и не грезила побывать, маленькая Карин, – сказала женщина и тихонько засмеялась.
Стены комнатки поблескивали, словно темный металл.
– Здание, – пробормотала Шон. – Здание с ногами, все в цветах…
– Да, – сказала женщина.
– Ты… кто ты? Ты сотворила свет? Я была в лесу, и Лейн умер, и мои запасы почти кончились, и я увидела свет, голубое…
– Это был мой свет, дитя Карина, когда я спускалась с неба. Я была далеко, о да, далеко, в землях, о которых ты и не слышала, но я вернулась.
– Женщина внезапно встала с колен и закружилась, ее пестрая одежда затрепетала, замерцала, а голубая дымка завивалась вокруг нее.
– Я колдунья, против которой тебя, дитя, предостерегали в Каринхолле, – ликующе вскричала она, и все кружилась, кружилась, кружилась, пока, обессилев, не упала рядом с ложем Шон.
Никто никогда не предостерегал Шон против какой-нибудь колдуньи. Она не столько боялась, сколько недоумевала.
– Ты убила вампира, – сказала она. – Как ты…
– Я чародейка, – сказала женщина. – Я чародейка, и творю чары, и буду жить вечно. И ты тоже, Шон, дитя Карина, когда я научу тебя. Ты будешь путешествовать со мной, и я обучу тебя всем чарам, и буду рассказывать тебе истории, и мы можем стать любовниками. Ты ведь уже моя возлюбленная, ты ведь знаешь. Каждый раз на Сборе. Шон. Шон. – Она улыбнулась.
– Нет, – сказала Шон, – не я. Еще кто-то.
– Ты устала, дитя. Вампир ранил тебя, и ты забыла. Но ты вспомнишь, ты вспомнишь. – Она встала и прошлась по комнатке, погасила пальцами горящую палочку, приглушила музыку. На спине волосы у нее падали почти до пояса – спутанные вьющиеся пряди – буйные беспокойные волосы, которые при каждом ее движении взметывались, точно волны дальнего моря. Шон один раз видела море – много лет назад, еще до наступления глубокозимья. И не забыла.
Женщина каким-то образом погасила тусклые огни и в темноте вернулась к Шон.
– А теперь отдохни. Своими чарами я сняла твою боль, но она может вернуться. Тогда позови меня. У меня есть и другие чары.
Шон и правда клонило ко сну.
– Да, – прошептала она послушно. Но когда женщина отошла, Шон окликнула ее.
– Погоди, – сказала она. – Твоя семья, матушка. Скажи мне, кто ты.
Женщина остановилась в прямоугольной рамке желтого света – безликий силуэт.
– Моя семья очень велика, дитя. Мои сестры – Лилит, и Марсьен, и Эрика Стормджонс, и Ламия-Бейлис, Дейрдре д'Аллеран. Клерономас, и Стивен Кобольд Звезда, и Томо, и Вальберг – все были моими братьями и отцами. Дом наш в вышине за Ледяной Повозкой, а мое имя, мое имя – Моргана.
И она ушла, и дверь за ней закрылась, и Шон осталась одна.
Моргана, думала она, засыпая. Морганморганморгана. Имя вплеталось в ее сны, как голубая дымка.
Она совсем маленькая смотрит на огонь в очаге Каринхолла, смотрит, как языки пламени лижут и щекочут большие черные поленья, и от них сладко пахнет душистым колючником, а рядом кто-то рассказывает историю. Нет, не Ион, Ион тогда еще не стал повествователем – вот как давно это было. Рассказывала Тесенья, старая-престарая, вся в морщинах, рассказывала своим усталым голосом, полным музыки, своим колыбельным голосом, и все дети слушали. Ее истории были не такими, как истории Иона. Он повествовал только о битвах, войнах, да кровной мести и чудовищах – полным-полно крови, ножей и страстных клятв над трупом отца. Тесенья не старалась пугать. Она повествовала о шести путешественниках из семьи Алинн, заблудившихся в глуши с наступлением замерзания. Случайно они вышли к большому замку из металла, и жившая там семья встретила их большим пиром. Путешественники ели и пили вволю, а когда утерли губы и стали прощаться, были поданы новые яства, и так оно продолжалось и продолжалось. Алинны все гостили и гостили в замке, потому что никогда еще не едали ничего сытнее и вкуснее, но чем больше они ели, тем голоднее становились. Да к тому же за металлическими стенами установилось глубокозимье. В конце концов, когда много лет спустя пришло таяние, другие из семьи отправились на поиски шестерых странников. И нашли их в лесу мертвыми. Все они сменили свои добрые теплые меха на легкую одежду, их сталь рассыпалась ржавчиной, и все они, как один, умерли от голода. Ибо металлический замок звался Морганхолл, объяснила Тесенья детям, а семья, жившая в нем, называлась Лжецы и угощала призрачной пищей, сотворенной из грез и воздуха.
Шон проснулась нагая, сотрясаясь от дрожи.
Ее одежда все еще лежала кучей рядом с ней. Она быстро оделась: натянула исподнее, а поверх – толстую рубаху из черной шерсти, и штаны из кожи, и пояс, и куртку. Затем меховую шубу с капюшоном и, наконец, плащи. Ее собственный, из детской ткани, и плащ Лейна. Оставалась только лицевая маска. Шон облекла голову в тугую кожу, затянула шнурки под подбородком и так обезопасилась от ветров глубокозимья и от прикосновений чужой женщины. Оружие ее вместе с сапогами было небрежно брошено в углу. С мечом Лейна в руке и длинным ножом в привычных ножнах, она стала сама собой. И вышла за дверь, чтобы найти лыжи и выход наружу.
Моргана встретила ее смехом, звонким и мимолетным, встретила в комнате из стекла и сверкающего серебряного металла. Она стояла у такого большого окна, каких Шон еще не видела – лист чистого прозрачного стекла, выше высокого мужчины и шире большого очага Каринхолла, безупречнее зеркал семьи Терьис, знаменитой стеклодувами и шлифовальщиками линз. За стеклом был полдень, холодный голубой полдень глубокозимья. Шон увидела каменное поле, и снег, и цветы, а дальше – обрывы, по которым карабкалась, и замерзшую реку, петляющую между развалинами.
– У тебя такой свирепый и сердитый вид, – сказала Моргана, оборвав свой глупый смех. В буйные волосы она вплела полоски тканей и драгоценные камни на серебряных заколках. Они сверкали, когда она двигалась.
– Послушай, дитя Карина, сними свои меха. Холод не может забраться к нам сюда, а если бы и забрался, мы можем от него уйти. Есть, знаешь ли, и другие земли. – Она пошла через комнату.
Шон было опустила меч, но теперь вновь его подняла.
– Не подходи! – предупредила она, и собственный голос показался ей хриплым и чужим.
– Я не боюсь тебя, Шон, – ответила Моргана. – Не тебя, мою Шон, мою возлюбленную. – Она бестрепетно обошла меч, сняла шарф, легкую серую паутинку, украшенную крохотными алыми камешками, и обвила им шею Шон. – Смотри, я вижу твои мысли, – сказала она, указывая на камешки. И один за другим они изменили цвет: огонь стал кровью, кровь запеклась и побурела, а затем почернела. – Ты боишься меня, только и всего. Без злобы. Ты не причинишь мне вреда. – Она ловко завязала шарф под личной маской Шон и улыбнулась.
Шон в ужасе смотрела на камешки.
– Как ты это сделала? – спросила она, растерянно отшатываясь.
– Чарами, – ответила Моргана. – Она повернулась на пятках и отошла к окну, пританцовывая. – Я Моргана, полная чар.
– Ты полна лжи, – сказала Шон. – Я знаю про шестерых Алиннов. Я не стану есть здесь, чтобы умереть с голоду. Где мои лыжи?
Моргана словно не услышала. Ее глаза затуманила грусть.
– Ты когда-нибудь видела Дом Алиннов летом, дитя? Он так красив. Солнце восходит над краснокаменной башней, а вечером опускается в озеро Джейми. Ты видела его, Шон?
– Нет, – дерзко ответила Шон. – И ты не видела. Зачем ты говоришь про дом Алиннов, раз твоя семья живет на Ледяной Повозке, а таких имен я и не слышала вовсе. Клераберус и еще всякие.
– Клерономас, – со смешком сказала Моргана. Она поднесла ладонь ко рту, обрывая смех, и начала небрежно покусывать палец, а ее серые глаза сияли. Ее пальцы все были в сверкающих кольцах. – Видела бы ты моего брата Клерономаса, дитя! Он наполовину из металла, наполовину из плоти, а глаза у него блестят, как стекло, и он знает больше всех Голосов, когда-либо говоривших за Карин.
– Нет, не знает! – отрезала Шон. – Ты опять лжешь.
– Нет, знает! – сердито сказала Моргана и отпустила руку. – Он чародей. Как и все мы. Эрика умерла, но она пробуждается к жизни снова, и снова, и снова. Стивен был воином, он убил миллиард семей – столько, сколько тебе не сосчитать, а Селия нашла множество тайных мест, которых никто прежде не находил. В моей семье все творят чары. – Взгляд ее стал хитрым. – Я же убила вампира, так? Каким образом, как по-твоему?
– Ножом! – яростно крикнула Шон. Но под маской она покраснела. Так или не так, но Моргана убила вампира, и значит, она в долгу у Морганы… И обнажила против нее сталь! Она содрогнулась, представив себе гнев Крега, и меч с лязгом упал на пол. Все сразу стало неясным.
– У тебя был длинный нож, был меч, – ласково сказала Моргана, – но убить вампира ты не сумела, дитя, ведь так? Нет! – Она пошла через комнату. – Ты моя, Шон Карин, моя возлюбленная, моя дочь, моя сестра. Научись доверять. Я многому тебя научу. – Она взяла Шон за руку и отвела к окну. – Встань здесь, Шон. Стой здесь, Шон, стой и смотри. И я покажу тебе другие чары Морганы. – У дальней стены она прижала свои кольца к доске из блестящего металла с тусклыми квадратными светильничками.
Шон смотрела, и ей вдруг стало страшно.
Пол под ее ногами задрожал, а в уши ей вонзился такой пронзительный вой, что кожаная маска не помогла, и она прижала к ушам руки в толстых перчатках. Но все равно слышала его, точно биение внутри своих костей. У нее заныли зубы, а в левом виске заметалась боль. Но хуже всего было другое.
Снаружи, где только что все было холодным, ясным, неподвижным, теперь скользил, танцевал и окрашивал весь мир жуткий голубой свет. Сугробы стали бледно-голубыми, а взлетающие над ними вихри мелкого снега казались еще бледнее, и по речным обрывам метались голубые тени, где прежде не было ничего похожего. И Шон увидела, что свет этот отражается даже в реке и ложится на развалины, угрюмо высящиеся у дальнего гребня. У нее за спиной захихикала Моргана, и тут за окном все смешалось, исчезло, остались только краски яркие и темные, сливающиеся воедино, точно обломки радуги, кипящие в огромном котле. Шон не сделала ни шагу, но ее ладонь легла на рукоятку длинного ножа, и она не сумела сдержать дрожи.
– Смотри, дитя Карина! – вскричала Моргана, но Шон еле расслышала ее сквозь вой. – Мы прыгаем в небо, прочь от этого холода, как я обещала тебе, Шон. Сейчас мы достигнем Ледяной Повозки. – И опять она что-то сделала с металлической доской, и вой затих, и цвета исчезли. За стеклом было небо.
Шон вскрикнула от страха. Она видела только тьму – и звезды, звезды повсюду. Никогда еще она не видела столько звезд. И поняла, что погибла. Лейн показал ей все звезды, чтобы она могла с их помощью находить путь из любого места в любое другое место, чтобы они ее вели, но эти звезды были не те, не такие. Где Ледяная Повозка, Дух Лыжника или хотя бы Лара Карин с ее ветроволками? Ничего знакомого – только звезды, звезды потешаются над ней, как миллионы глаз: красные, и белые, и голубые, и желтые… и ни одна из них даже не мигнет…
Моргана встала у нее за спиной.
– Мы в Ледяной Повозке? – спросила Шон слабым голосом.
– Да.
Шон содрогнулась, швырнула нож так, что он со стуком отлетел от металлической стены, и повернулась к хозяйке металлического замка.
– Значит, мы умерли, и Возница везет наши души в ледяную пустыню, – сказала она. Но она не заплакала. Ей не хотелось умирать. А в глубокозимье – особенно. С другой стороны, она скоро увидит Лейна.
Моргана начала развязывать шарф, которым окутала шею Шон. Камешки стали совсем черными и страшными.
– Нет, Шон Карин, – сказала она спокойно, – мы не мертвые. Живи здесь со мной, дитя, и ты никогда не умрешь. Вот увидишь. – Она сдернула шарф и стала развязывать шнурки личной маски, стащила ее с головы девушки и небрежно швырнула на пол. – Ты красива, Шон. А впрочем, ты всегда была красива. Я помню, пусть и прошло столько лет.
– Я не красива, – возразила Шон. – Я не закаленная, слишком слабая, и Крег говорит, что я тощая и лицо у меня худое. Я не…
Моргана прикосновением губ заставила ее умолкнуть, а затем расстегнула застежку, и потрепанный плащ Лейна соскользнул с ее плеч. За ним – ее собственный плащ, а пальцы Морганы взялись за шнурки куртки.
– Нет! – сказал Шон, отпрянув. Ее спина прижалась к огромному окну, и она ощутила тяжесть страшной тьмы. – Я не могу, Моргана. Я – карин, а ты не член семьи. Я не могу.
– Сбор! – прошептала Моргана. – Притворись, будто сейчас Сбор. Ты всегда бывала моей возлюбленной на Сборах.
У Шон пересохло во рту.
– Но сейчас же не Сбор, – возразила она. Ей довелось побывать на одном Сборе возле моря, где сорок семей собрались для обмена товарами, новостями и любовью. Но это было до ее крови, а потому никто ее не взял: она была неприкосновенна, так как еще не стала женщиной. – Это не Сбор! – повторила она почти со слезами.
Моргана хихикнула:
– Очень хорошо. Я не карин, но я Моргана, полная чар. Я могу сотворить Сбор. – Мелькая босыми ногами, она пробежала через комнату и вновь прижала кольца к доске, поворачивая их так и эдак непонятным образом. Затем она воскликнула:
– Взгляни! Обернись и взгляни!
Шон растерянно обернулась к окну.
Под двойным солнцем разгарлета зеленел светлый мир. Ладьи неторопливо скользили по течению реки, и Шон увидела, как слепящее отражение двойного солнца колышется и качается у них за кормой, точно шары мягкого желтого масла, катящиеся по голубизне. Даже небо выглядело ласковым и маслянистым; белые облака плыли, как величавые парусники семьи Крайен, и нигде не было видно ни единой звезды. Дальний берег был усеян домами – и маленькими, точно придорожные приюты, и башнями, больше Каринхолла, высокими и гладкими, как отполированные ветром скалы Изломанных гор. И тут, и там, и повсюду были люди – гибкие, смуглые, незнакомые Шон, и люди из семей, все вперемежку. Каменное поле было свободно от льда и снега, но на нем везде стояли металлические здания, одни больше Морганхолла, другие (таких было большинство) меньше, все со своими отличительными знаками, все словно присевшие на трех ногах. Между ними располагались шатры и ларьки семей со своими значками и знаменами. И коврики, яркие пестрые коврики любовников. Шон увидела совокупляющихся и почувствовала на плече легкое прикосновение руки Морганы.
– Ты знаешь, что ты сейчас видишь, дитя Карина? – шепнула Моргана.
Шон обернулась к ней с изумлением и страхом в глазах?
– Это Сбор.
Моргана улыбнулась.
– Вот видишь, – сказала она. – Это Сбор, и я выбираю тебя. Отпразднуй со мной. – Ее пальцы соскользнули на пряжку пояса Шон, и Шон не сопротивлялась.
В металлических стенах Морганхолла времена года превращались в часы, превращались в десятилетия, превращались в дни, превращались в месяцы, превращались в недели, снова становились временами года. Время утратило смысл. Когда Шон проснулась на пушистом меху, который Моргана расстелила у окна, разгарлета уже сменился глубокозимьем, а семьи, ладьи и Сбор исчезли. Заря занялась раньше положенного, и Моргана как будто была раздосадована и потому сотворила вечерние сумерки, пору замерзания, несущего зловещий холод, а там, где мерцали звезды солнечного восхода, теперь по медному небу бежали серые тучи. Они ели, а мель сменялась чернотой. Моргана подала грибы, и хрустящую зелень, темный хлеб, сдобренный медом и маслом, чай из душистых трав со сливками и толстые ломтики сырого мяса, плавающие в крови. На заедки был сладкий снег с орехами и в заключение горячий напиток из девяти слоев, разного цвета и вкуса, в высоких кубках из невозможно тонкого кристалла, и от него у Шон заболела голова. И она заплакала, потому что пища казалась совсем настоящей и очень хорошей, но она боялась, что умрет с голоду, если будет есть ее. Моргана засмеялась, вдруг ушла и вернулась с валяными кожистыми полосками вампирьего мяса и сказала, что Шон может спрятать его в своем тюке и жевать, когда проголодается.

Шон хранила мясо долгое время, но ни разу не откусила ни кусочка.
Сперва она пыталась вести счет дням, запоминая, сколько раз они ели и сколько раз спали, но вскоре постоянные изменения зрелищ за окном и беспорядочная жизнь в Морганхолле совершенно ее запутали. Это волновало ее несколько недель (или дней), но затем она перестала тревожиться. Моргана может менять время, как ей заблагорассудится, и, значит, Шон нет смысла принимать это к сердцу.
Несколько раз Шон просила разрешения уйти, но Моргана ничего не желала слушать. Она смеялась, творила новые удивительные чары, и Шон забывала обо всем. Как-то, пока она спала, Моргана унесла ее меч и нож, все ее кожи и меха, так что Шон пришлось уступить желанию Морганы и обрядиться в пестрые шелка и дурацкие лохмотья – не могла же она ходить совсем голой! Сначала она сердилась и расстраивалась, а потом привыкла. Да и внутри Морганхолла ей в прежней одежде было жарко.
Моргана делала ей всякие подарки. Мешочки трав, пахнущие разгарлетом. Ветроволк из светло-голубого стекла. Металлическая маска, в которой можно было видеть в темноте. Душистые масла для ванн и склянки с густой золотистой жидкостью, приносящей забвение от тревог. Зеркало, самое лучшее в мире. Книги, которые Шон не умела читать. Браслет, усаженный камешками, которые весь день пили свет, а по ночам сияли, отдавая его. Кубики, в которых звучала странная музыка, стоило Шон согреть их в ладонях. Сапожки, сотканные из металла, такие легкие и мягкие, что их можно было смять в комочек, умещавшийся на ладони. Металлические подобия мужчин, женщин и всяких демонов.
Моргана рассказывала ей истории. У каждого ее подарка была история – откуда эта вещь, кто ее сделал, как она попала сюда. Моргана рассказывала о каждой и вела повествование о каждом своем родственнике и каждой своей родственнице. Неустрашимый Клерономас, облетавший небо в поисках знаний; Селия Марсьен и ее корабль «Преследователь теней»; Эрика Стормджонс, чья семья изрезала ее ножами, чтобы она могла снова жить; яростный Стивен Кобольд Полярная Звезда, печальный Томо, светлая Дейрдре д'Аллеран и ее угрюмый призрачный близнец. Истории эти Моргана ткала из чар. В одной стене была узкая щель. Моргана подходила к ней, вставляла плоскую металлическую коробочку, и тогда все светильники гасли, и мертвые родственники Морганы оживали – светлые духи, которые двигались, разговаривали, обливались кровью, если их ранили. Шон принимала их за настоящих людей до того дня, когда Дейрдре в первый раз начала оплакивать своих убитых детей, а Шон бросилась утешать ее и обнаружила, что не может к ней прикоснуться. И только тогда Моргана сказала ей, что Дейрдре и остальные – только призраки, вызванные ее чарами.
Моргана говорила ей о многом. Моргана была ее наставницей, а не только возлюбленной, и терпеливой, почти как Лейн, хотя гораздо чаще теряла интерес и переходила к чему-нибудь другому. Она подарила Шон красивую двенадцатиструнную гитару и стала показывать, как играть на ней, и научила ее немножко читать, и открыла ей кое-какие чары попроще, чтобы Шон было легче жить в корабле. Это она тоже узнала от Морганы: Морганхолл был вовсе не замок, а корабль, небесный корабль: он приседал на своих металлических ногах и прыгал от звезды к звезде. Моргана рассказала ей о планетах – землях возле этих дальних звезд, и добавила, что все вещи, которые она подарила Шон, были оттуда – из краев за Ледяной Повозкой: маска и зеркало с Планеты Джеймисона, книги и кубики с Авалона, браслет с Верхнего Кавлаана, душистые масла с Брака, травы с Рианнона, Тары и Древнего Посейдона, сапожки с Бастионна, фигурки с Чул-Дамиена, золотистая жидкость из края столь дальнего, что даже Моргана не знала его названия. Только стеклянный ветроволк был сделан здесь, на планете Шон, сказала Моргана. До этой минуты ветроволк нравился Шон больше всех остальных подарков, но теперь она обнаружила, что он куда меньше ей по вкусу, чем она думала. Остальные были куда интереснее.
Шон всегда хотелось путешествовать, посетить дальние семьи в дальних глухих краях, посмотреть на моря и горы. Но она была еще слишком молода, а когда наконец достигла возраста женщины, Крег ее не пустил. Слишком она медлительна, сказал он, слишком робка, слишком безалаберна. А потому жизнь она проведет дома, где сможет употребить свои скудные способности с лучшими для Каринхолла результатами. Даже роковое путешествие, которое привело ее сюда, было нежданным. На нем настоял Лейн, единственный из всех настолько сильный, что мог пойти наперекор Крегу, Голосу карина.
Однако Моргана брала ее путешествовать под парусами среди звезд. Когда голубой свет начинал озарять ледяную неподвижность глубокозимья и из ничего возникал вой, становясь все пронзительнее и пронзительнее, Шон бросалась к окну и с нарастающим нетерпением ждала, чтобы цветы обрели четкость. Моргана показала ей все моря и все горы, о каких только могла мечтать, – и даже больше. Сквозь безупречное стекло Шон увидела земли из всех историй: Древний Посейдон с его старыми верфями и флотилиями серебристых кораблей, луга Рианнона, сводчатые башни из черной стали ай-Эмерел, открытые всем ветрам равнины и суровые горы Верхнего Кавлаана, островные города Порт-Джеймисон и Джолостар планеты Джеймисона. Моргана объяснила Шон, что такое города, и внезапно развалины у реки стали ей понятны. Она узнала и о других устройствах жизни – об аркологиях, и цитаделях, и братствах, о корабельных компаниях, рабстве и армиях. Семья Карин уже не казалась началом всех человеческих устремлений.
Но чаще всего они приплывали в Авалон, и он начал нравиться Шон больше всех остальных миров. Поле посадки на Авалоне влекло других странников, и Шон видела, как опускаются и поднимаются корабли на столпах бледно-голубого света. А в отдалении высились здания Академии человеческих Знаний, где Клерономас оставил на хранение все свои секреты, чтобы их сберегли для семьи Морганы. Эти зубчатые стеклянные башни вызывали в Шон томление, похожее на боль, но она его жаждала, не понимая почему.
Порой (на нескольких мирах, но чаще на Авалоне) Шон казалось, что кто-то хочет подняться на их корабль. Она смотрела, как такой незнакомец решительным шагом направляется к их кораблю через поле. Однако на борт ни один так и не поднялся, к большому ее разочарованию. Только с Морганой могла она разговаривать. И прикасаться тоже только к Моргане. Шон подозревала, что Моргана чарами прогоняла таких гостей или заманивала их на гибель. Что именно, она никак не могла решить: Моргана была настолько переменчива, что ожидать приходилось и того, и того. Как-то за обедом Шон вспомнила рассказ Ойон про людоедский замок, и в ужасе уставилась на сырое мясо, которое они ели. И до конца обеда она ела только одни овощи. И продолжала есть только овощи в течение некоторого времени, а потом решила, что ведет себя по-детски. Шон хотела было спросить Моргану про людей, которые подходили к кораблю и исчезали, но побоялась. Она помнила, в какой лютый гнев приходил Крег, если вопрос ему не нравился. Если Моргана и вправду убивает тех, кто пытается подняться на ее корабль, лучше будет с ней об этом не заговаривать. Когда Шон была маленькой, Крег жестоко ее выпорол за то, что она спросила, почему старая Тесенья должна уйти наружу и умереть.
Другие вопросы Шон задавала и убедилась, что Моргана не хочет отвечать. Моргана не говорила, откуда она родом, не объясняла, где берет их еду, какие чары поднимают корабль в воздух. Дважды Шон просила научить ее магическим заклинаниям, которые переносили их от звезды к звезде, и оба раза Моргана ответила «нет» сердитым голосом. У нее были и другие секреты от Шон. Были помещения, запретные для Шон. Были вещи, которых ей запрещалось касаться, а кое о чем Моргана даже говорить отказывалась. Время от времени Моргана исчезала – на долгие дни, как казалось Шон, которая уныло бродила по кораблю, не зная, чем заняться, а за окном сияли неподвижные звезды – и только Когда Моргана возвращалась, она была мрачно-молчаливой, но продолжалось это часа два-три, а потом она становилась нормальной.
Но и нормальная Моргана была не как все люди.
Она без устали танцевала, напевая про себя, иногда с Шон, а иногда и одна. Она разговаривала сама с собой на мелодичном языке, неизвестном Шон. Она бывала то серьезной, как мудрая матушка, и знала в три раза больше любого Голоса, то проказливой и смешливой, как ребенок одной поры года. Иногда Моргана как будто знала, кто такая Шон, а иногда упорно путала ее с той, другой Шон Карин, которая любила ее в дни Сборов. Она бывала очень терпеливой и очень властной, не похожей ни на кого из тех, кого Шон знала раньше.
– Ты глупая, – как-то сказала ей Шон. – Живи ты в Каринхолле, то не была бы такой глупой. Глупые умирают, знаешь ли, и причиняют вред своим семьям. Все должны быть полезны, а ты бесполезна. Крег сделал бы тебя полезной. Твое счастье, что ты не карин.
Моргана только нежно ее погладила и посмотрела на нее печальными серыми глазами.
– Бедняжка Шон, – прошептала она. – С тобой обходились так безжалостно! Но карины всегда были безжалостными. Дом Алиннов был иным, дитя. Тебе следовало бы родиться алинн.
И больше она не сказала об этом ни слова.
Шон проводила дни, дивясь, ночи, любя, и все реже вспоминала Каринхолл, а потом обнаружила, что Моргана стала для нее точно член семьи. И более того: она теперь начала ей доверять.
Пока не узнала про злоцветы.
Как-то утром Шон проснулась и увидела, что окно полнится звездами, а Моргана исчезла. Обычно это означало долгое тоскливое ожидание, но на этот раз Шон еще только доедала свой завтрак, который оставила ей Моргана, когда та вернулась с большим пучком бледно-голубых цветов.
Моргана выглядела оживленной. Шон еще никогда не видела ее такой оживленной, такой нетерпеливой. Она даже не дала Шон доесть, а позвала ее подойти и встать на меховой ковер у окна, потому что хотела вплести цветы ей в волосы.
– Ты так сладко спала, дитя, – весело сказала она, принимаясь за дело, – и я заметила, как отросли твои волосы. Они были такими короткими, обкорнанными, безобразными. Но ты ведь живешь тут уже долго, и теперь они стали приглядными, длинными, как мои, а злоцветы сделают их прекрасными.
– Злоцветы? – с любопытством переспросила Шон. – Ты так их называешь? А я и не знала.
– Да, дитя, – ответила Моргана, все еще хлопотливо заплетая и переплетая. Шон стояла к ней спиной и не видела ее лица. – Маленькие голубенькие называются злоцветы. Они цветут даже в самые злые морозы, вот их и стали так называть. Происходят они с планеты Ймир, где зимы почти такие же холодные и долгие, как у нас здесь. Другие цветы тоже с Ймира – те, что распускаются на лозах вокруг корабля. Из называют морозоцветами. Глубокозимье такая унылая пора, что я посадила их тут, чтобы придать всему немножко красоты. – Она взяла Шон за плечи и повернула лицом к себе. – Сбегай за своим зеркалом и посмотри сама, дитя Карина.
– Оно там, – ответила Шон и бросилась мимо Морганы. Ее босая подошва коснулась чего-то холодного и мокрого. Нога отдернулась, Шон охнула. На меховом ковре поблескивала темная лужица.
Шон нахмурилась, замерла и посмотрела на Моргану. Та не сняла сапожек. Они выглядели отсыревшими.
А за спиной Морганы не было видно ничего, кроме черноты и незнакомых звезд. Шон испугалась: что-то было не так. Моргана смотрела на нее со смущенной растерянностью.
Она облизнула губы, робко улыбнулась и пошла за зеркалом.
Прежде чем она уснула, Моргана чарами убрала звезды. За их окном была ночь, но ласковая ночь, каких в глубокозимье не бывает. Вокруг их поля посадки ветер колыхал густую листву древесных вершин, а луна в вышине одевала все светлой красотой. Прекрасный мир, где можно спать в безопасности, сказала Моргана.
Но Шон не спала. Она сидела в стороне от Морганы, глядя на луну. Впервые с той минуты, когда ее глаза открылись в Морганхолле, она рассуждала как карин. Лейн похвалил бы ее с гордостью, Крег спросил бы, почему ей потребовалось для этого столько времени.
Моргана вернулась с пучком злоцветов и в сапожках, намокших от снега. Но снаружи не было ничего, кроме пустоты, по словам Морганы, заполняющей пространство между звездами.
Моргана сказала, что свет, который Шон увидела тогда в лесу, был рожден лучами ее корабля, когда он спускался на поле. Но толстые лозы морозоцветов росли внутри ног корабля, вокруг них и над ними. И росли они долгие годы.
Моргана не выпускала ее из корабля и показывала ей все только из окна. Но Шон не помнила, чтобы в стене Морганхолла, когда она рассматривала его снаружи, было окно. А если окно все-таки есть, то где лозы морозоцветов, которые должны были его оплести? Где иней глубокозимья, который должен был нарасти на нем?
Ибо название металлического замка было Морганхолл, рассказывала детям старая Тесенья, а семья, жившая в нем, называлась Лжецы, и пища их была призрачной, сотворенной из грез и воздуха.
Шон встала в сиянии лживого лунного света и пошла туда, где хранила подарки Морганы. Она по очереди оглядела их и взяла самый тяжелый – стеклянного ветроволка. Это была большая фигурка, так что Шон пришлось поднять его двумя руками – за оскаленную морду и за хвост.
– Моргана! – крикнула она.
Моргана сонно села на кровати и улыбнулась.
– Шон, – прошептала, она. – Шон, дитя. Зачем тебе понадобился твой ветроволк?
Шон приблизилась на несколько шагов и подняла стеклянного зверя высоко над головой.
– Ты лгала мне. Мы никуда не летали. Мы все еще в разрушенном городе и все еще в глубокозимье.
Лицо Морганы помрачнело.
– Ты не знаешь, что говоришь! – Она неуверенно поднялась на ноги. – Ты хочешь бросить в меня эту статуэтку, дитя? Я не боюсь. Однажды ты занесла надо мной меч, и я не боялась тебя тогда. Я – Моргана, полная чар. Ты не можешь причинить мне вред, Шон.
– Я хочу уйти, – сказала Шон. – Принеси мой меч и нож, а также мою одежду. Я возвращаюсь в Каринхолл. Я женщина Карина, а не дитя. Ребенком меня сделала ты. Принеси и еды мне в дорогу.
Моргана засмеялась:
– Ах как серьезно! А что, если я не принесу?
– Если не принесешь, – ответила Шон, – я брошу ветроволка в твое окно.
– Нет, – сказал Моргана. По ее лицу ничего нельзя было понять. – Ты этого не сделаешь, дитя.
– Сделаю, – ответила Шон. – Если ты не принесешь всего, что я велела.
– Но ты же не хочешь меня покинуть, Шон Карин, не хочешь! Вспомни, мы же любовники. Мы семья. Я могу творить для тебя чары. – Ее голос задрожал. – Положи его, дитя. Я покажу тебе то, чего прежде не показывала. Есть столько мест, куда мы можем отправиться вместе, столько историй, которые я могу тебе рассказать. Положи его, – молила она.
Шон торжествовала, но отчего-то на глазах у нее стояли слезы.
– Почему ты так боишься? – спросила она гневно. – Ты же можешь починить окно своими чарами, так ведь? Даже я могу вставить стекло в разбитое окно, хотя Крег и говорит, что я почти ни на что не гожусь. – Слезы текли по обнаженным щекам, но безмолвные, безмолвные. – Снаружи тепло, ты сама видишь, и при луне легко работать. И есть же город. Наймешь стекольщика. Не понимаю, почему ты так боишься. Другое дело, будь здесь глубокозимье, холод, лед, притаившиеся в темноте вампиры. Но ведь это не так.
– Нет, – сказал Моргана. – Нет!
– Нет, – повторила Шон. – Принеси мне мои вещи.
Моргана не сделал ни шагу.
– Не все было ложью. Да, не все. Если ты останешься со мной, то проживешь очень долго. Я думаю, дело в пище, но это правда. И очень многое было правдой, Шон. Я не хотела тебе лгать. Я хотела как лучше, как вначале было со мной. Знаешь, надо просто притвориться перед самой собой. Забудь, что корабль неподвижен. Так лучше. – Голос ее стал тоненьким, испуганным. Она была взрослая женщина, а умоляла, как маленькая девочка, детским голоском. – Не разбивай окна. В окне заключены самые могучие чары. Оно может перенести нас куда угодно… почти. Пожалуйста, пожалуйста, не разбивай его, Шон. Не надо!

Моргана дрожала. Колыхающиеся полосы тканей, которые она носила, вдруг потускнели, стали лохмотьями, кольца не сверкали. Сумасшедшая старуха, и больше ничего. Шон опустила тяжелого стеклянного ветроволка.
– Мне нужна моя одежда, и мой меч, и мои лыжи. И еда. Много, много еды. Принеси все это, и, может быть, я не разобью твое окно, лгунья. Ты меня слышишь?
И Моргана, более не полная чар, кивнула и сделала то, что ей было велено. Шон молча следила за ней. Больше они не обменялись ни единым словом.
Шон вернулась в Каринхолл и состарилась.
Ее возвращение всех ошеломило. Она узнала, что отсутствовала стандартный год с лишним, и никто не сомневался, что они с Лейном погибли. Сперва Крег отказался ей поверить, и остальные его поддержали, но Шон предъявила пучок злоцветов, которые выпутала из своих волос. Но даже и тогда Крег отрицал все необычайное, что с ней произошло.
– Иллюзии, – фыркнул он презрительно. – Самообман с начала и до конца. Тесенья говорила правду. Если бы ты вернулась, то не нашла бы своего чародейного корабля и никаких следов тоже. Поверь мне, Шон.
Но Шон всегда казалось, что сам Крег себе не поверил. Он отдал строгий приказ, и ни один мужчина, ни одна женщина семьи Карин больше никогда в ту сторону не ходили.
Шон обнаружила, что в Каринхолле многое изменилось. Семья стала меньше. За трапезным столом она недосчиталась Лейна. В ее отсутствие пища оскудела, и Крег, согласно обычаю, отослал самых слабых и самых бесполезных наружу умирать. Среди исчезнувших был и Ион. Не было и Лейлы, такой молодой и сильной. Еще трех месяцев не прошло, как ее забрал вампир. Но не все было грустным. Глубокозимье подходило к концу. И, в более личном плане, Шон обнаружила, что ее положение в семье изменилось. Теперь даже Крег обходился с ней с суровым уважением. Год спустя, когда в свои права вступило таяние, она родила первенца и заняла законное место в советах Каринхолла. Дочку Шон назвала Лейн.
Шон вернулась в жизнь семьи легко и просто. Когда настало ее время выбирать постоянную профессию, она изъявила намерение стать торговцем, и, к ее удивлению, Крег не стал возражать. Риис взял ее ученицей, и через три года она получила первое самостоятельное задание. Теперь она много времени проводила в пути. Дома же, в Каринхолле, она неожиданно для себя стала любимой повествовательницей. Дети говорили, что ее истории – самые лучшие. Крег, как всегда помышлявший только о пользе, сказал, что ее выдумки подают детям дурной пример и не учат их ничему полезному. Но он был уже очень болен и совсем истощен разгарлетной лихорадкой, и его возражения не имели никакого веса. Вскоре он умер, и Голосом стал Девин, более мягким и умеренным Голосом, чем Крег. Пока он говорил за Каринхолл, семья Карин прожила поколение мира и довольства, и численность ее увеличилась с сорока почти до ста.
Шон часто бывала его возлюбленной. К тому времени она читала уже заметно лучше, и однажды Девин, уступив ее прихоти, показал ей тайную библиотеку Голосов – несчетные столетия каждый Голос вел там книгу записей всех событий времени его служения. Как Шон и подозревала, одна из самых толстых называлась «Книга Бет, Голоса Карина». Она повествовала о временах шестидесятилетней давности.
Лейн была первой из девяти детей, рожденных Шон. Шестеро выжили: двое, зачатые в семье, и четверо, которых она приносила со Сборов. Девин восхвалил ее за то, что одарила Каринхолл таким количеством новой крови, а позднее Голос восхвалил ее за удачливую торговлю. Она много путешествовала, посещала многие семьи, видела водопады и вулканы, а не только горы и моря, обошла половину мира на паруснике крайнеров. У нее было много возлюбленных, она пользовалась большим почтением. После Девина Голосом стала Дженнис, но ее время было злым и несчастливым, а когда она скончалась, матери и отцы семьи Карин предложили этот пост Шон. Она отказалась. Счастливей это ее не сделало бы. Несмотря на все, чего она достигла, счастливой она никогда не была.
Она помнила слишком много и иногда не могла уснуть всю ночь.
Когда наступило четвертое глубокозимье в ее жизни, семья насчитывала двести тридцать семь членов, и более ста из них составляли дети. Но дичь оскудела еще на третьем году замерзания, и Шон предвидела приближение тяжелого времени холодов. Голос была доброй женщиной, и ей нелегко давались решения, принять которые требовала необходимость. Но Шон знала, что будет. В Каринхолле она была самой старой, за одним исключением. Как-то ночью она украла пищу – запас на две недели пути – и пару лыж, а на заре покинула Каринхолл, избавив Голос от тяжкой обязанности отдать приказ, чтобы она ушла.
Двигалась она уже не так быстро, как в юности, и потратила на дорогу не две, а почти три недели, и совсем исхудала и ослабела, когда вошла в разрушенный город.
Но корабль был точно таким же, каким она его оставила.
Перепады жары и лютых морозов за долгие годы растрескали плиты космодрома, и инопланетные цветы завладели каждой щелочкой. Каменное поле было покрыто ковром злоцветов, а лозы морозоцветов, обвивавшие корабль, были вдвое толще, чем запомнилось Шон. Большие яркие венчики чуть покачивались под ветром.
И больше никакого движения.
Шон трижды обошла корабль, ожидая, что распахнется дверь, ожидая, что кто-то увидит ее и выйдет к ней. Но если металл и заметил ее, то ничем это не показал. На дальней от реки стороне корабля Шон обнаружила нечто, чего прежде не видела, – письмена, поблекшие, но еще удобочитаемые, лишь местами скрытые морозоцветами. Длинным ножом она сколола лед и перерубила лозы, чтобы прочесть надпись. И прочла:

ФЕЯ МОРГАНА Порт приписки: Авалон 476 3319

Шон улыбнулась. Так, значит, и ее имя было ложью! Ну да теперь это не имело значения. Она сложила руки в перчатках трубкой у рта.
– Моргана! – закричала она. – Это Шон. – Ветер рвал и уносил ее слова. – Впусти меня, Моргана. Лги мне, Моргана, полная чар. Прости меня. Лги мне и заставь меня поверить!
Ответа не было. Шон выкопала себе берложку в снегу, забралась в нее и начала ждать. Она устала, ее терзал голод, и близилась ночь. Уже среди перьев сумеречных облаков на нее смотрели льдисто-голубые глаза Возницы.
Когда она наконец заснула, ей приснился Авалон.

Каменный город

Перекресток Вселенной называли на тысячу ладов. Люди на своих звездных картах именовали планету Бледной Немочью (если вообще ее отмечали, а делалось это редко, ведь лететь к ней нужно десять лет). В переводе со звонкого, лающего языка даньлаев ее название означало «иссякшая, безлюдная». Для ул-менналетов, которые знали ее дольше всех, она была просто планетой Каменного города. По-своему нарекли ее и креши, и линкеллары, и седрийцы, и прочие, кто здесь селился и покидал этот мир, оставляя в память о себе только имена. Для тех же, кто задерживался здесь ненадолго, между прыжками от звезды к звезде, она оставалась просто безымянным перекрестком вселенских дорог.
То была бесплодная планета седых океанов и бесконечных равнин, где бушевали песчаные бури. Земля вокруг космодрома и Каменного города была безвидна и пуста. Космодром появился здесь по крайней мере пять тысяч лет назад. Построили его ул-найлеты в те легендарные времена, когда они еще владели всеми улльскими звездами, и в течение жизни ста поколений перекресток Вселенной принадлежал им. Потом ул-найлеты вымерли, их миры заселили ул-менналеты, а древняя раса сохранилась только в преданиях и молитвах.
Но космодром пока устоял – огромная оспина на голой равнине, окруженная высокими ветроломами, возведенными давно сгинувшими инженерами. Высокие стены защищали город-порт от бурь. Помимо ангаров и бараков, тут хватало и магазинов, и заведений, где утомленные путники со ста миров могли отдохнуть и восстановить силы. К западу от стены лежала пустыня – оттуда налетали бури, бросались на стены с яростью и, попадая в хитроумные ловушки, отдавали энергию и быстро иссякали. Правда, снаружи в тени восточной стены притулился второй городишко, открытый остальным ветрам, – город пластмассовых хижин-пузырей и жестяных лачуг. Там ютились отверженные – больные, опустившиеся, никому не нужные, словом, те, кто остался без корабля.
А еще восточнее раскинулся Каменный город.
Открыли его пять тысяч лет тому назад ул-найлеты. Для них так и осталось загадкой, как долго противостоял он ветрам и почему покинут. Улльские старейшины, гласило предание, отличались тогда самонадеянностью и любопытством и решили досконально изучить город. Они бродили по извилистым улочкам, взбирались по узким лестницам, поднимались в тесные башни и плосковерхие пирамиды. Они обнаружили бесконечные лабиринты темных подземных тоннелей и узнали, насколько огромен этот город. Они вдыхали запах его пыли и вслушивались в ужасное гробовое молчание. Но нигде не обнаружили Строителей.
В конце концов ул-найлеты устали от непонятного, их охватил страх. Теперь камней сторонились, несколько тысяч лет звук шагов не раздавался под сводами лабиринтов. Зародился культ Строителей, а древний народ начал постепенно угасать.
Но ул-менналеты поклоняются только ул-найлетам. А даньлаи не поклоняются никому. И кто знает, кому поклоняются люди? А потом в Каменном городе снова зазвучали шаги чужеземцев, и ветер разносил их топот по улицам.

Скелеты были вмурованы в стену.
Прямо над воротами ветролома, безо всякой системы, числом на один меньше дюжины. Наполовину утопленные в цельнолитой улльский металл, наполовину открытые ветрам перекрестка Вселенной. Некоторые скелеты были вмурованы глубже других. И выше всех остальных колыхался на ветру и стучал костями свежий скелет безымянного крылатого существа, вросший в стену только запястьями и лодыжками. А ниже, чуть правее створок, желтели похожие на ободы бочек ребра – единственное, что осталось от линкеллара.
Скелет Макдональда врос в стену наполовину. Конечности почти целиком утонули в металле, но кончики пальцев высовывались наружу, и одна рука все еще сжимала лазер. Ветер овевал ступни и торс. И череп, проломленный, выбеленный череп. Каждый день на рассвете, когда Холт проходил через ворота, этот череп с немым укором провожал его пустыми глазницами.
Наверное, дело было в странном утреннем освещении, но в любом случае уже несколько месяцев Холту было все равно. Не то что когда Макдональда только-только распяли и его труп гнил на ветроломе. Тогда Холт задыхался от смрада, а останки еще напоминали человека. Теперь-то остался один скелет, так что не вспоминать о Маке стало куда проще.
Утром в годовщину приземления «Пегаса» Холт прошел под скелетами, даже не взглянув на них.
Белый пыльный коридор, как всегда совершенно пустой, уходил далеко в обе стороны. В коридор на равных расстояниях друг от друга выходили узкие синие двери, но почти все они всегда были заперты.
Холт попробовал открыть первую же дверь справа, толкнув ее ладонью, но безрезультатно. Попробовал следующую – то же самое, и так несколько раз, Холт поневоле действовал методично. Каждый день открывался единственный кабинет, и каждый день другой. На этот раз открылась седьмая дверь.
За изогнутой металлической конторкой сидел одинокий даньлай. Конторка явно была ему слишком велика. Комната, обстановка и все на космодроме отвечало комплекции давно сгинувших ул-найлетов, и даньлай был слишком мал для своего кабинета. Но Холт к этому несоответствию давно привык. Вот уже почти целый год он каждый день приходил сюда, и каждый день за конторкой сидел одинокий даньлай. Холт понятия не имел, то ли один чиновник каждый день перебирается из кабинета в кабинет, то ли он сам каждый раз попадает к новому. Даньлаи слишком походили друг на друга: у всех длинные мордочки, бегающие глазки, все покрыты рыжеватым щетинистым мехом. Люди прозвали их лисюгами. Холту все они за редким исключением казались совершенно одинаковыми.
Даньлаи не желали помогать ему. Они отказывались называть свои имена, хотя сидящий за конторкой изредка узнавал Холта. Но чаще – нет. Холт давным-давно принял правила игры и смирился с тем, что к каждому даньлаю надо обращаться как к незнакомцу.
Однако сегодня лисюган сразу узнал его.
– А, – тявкнул он, как только Холт вошел, – вам нужна работа на корабле?
– Да, – ответил Холт и, сняв потрепанную форменную фуражку (под стать поношенному серому мундиру), умолк, ожидая продолжения, – тощий, бледный человек с залысинами и прямым подбородком.
Лисюган сцепил тонкие шестипалые кисти рук и улыбнулся коротенькой улыбочкой.
– Нет работы, Холт, – сказал он. – Сожалею. Сегодня нет корабля.
– Я ночью слышал гул корабля, – возразил Холт. – Его было слышно даже в Каменном городе. Устройте меня на него. У меня подходящая квалификация. Я разбираюсь и в стандартных двигателях, и в даньлайских. У меня два диплома.
– Да-да. – Лис опять мимолетно улыбнулся. – Но корабля нет. Может быть, на будущей неделе. Возможно, на будущей неделе прилетит корабль людей. Тогда вы получите работу, Холт, я вам клянусь, я обещаю. Вы ведь хорошо владеете техникой пространственных прыжков. Я найду вам работу. Но только на будущей неделе. Сейчас корабля нет.
Холт прикусил губу и, смяв в руке фуражку, налег на конторку.
– На будущей неделе вас здесь не будет, – проговорил он. – А если и будете, то не узнаете меня и не вспомните про свое обещание. Дайте мне работу на корабле, который прилетел сегодня ночью.
– Ах, Холт, – отозвался даньлай, – нет работы. Нет корабля людей. Нет работы для человека.
– Мне все равно. Мне подойдет любой корабль. Я полечу с даньлаями, седрийцами, уллами, с кем угодно. Техника прыжков у всех одинаковая. Устройте меня на корабль, который прилетел вчера.
– Но корабля не было, Холт, – сказал лисюган, и зубы его блеснули. – Говорю вам, Холт. Не было, не было. На будущей неделе приходите. Приходите на будущей неделе.
В его голосе звучало явное желание поскорее отделаться от назойливого просителя. Холт научился распознавать эту интонацию. Как-то раз, несколько месяцев назад, он не внял сигналу и попытался настоять на своем. Но лис-конторщик вызвал своих, и Холта вытурили силком. В течение следующей недели по утрам были закрыты все двери. Теперь Холт знал, когда пора уходить.
Выйдя в тусклый рассвет и прислонившись к стене, Холт попытался унять дрожь в руках. Надо держаться, напомнил он себе. Только нужны деньги и жетоны на еду. Почему бы не пойти на добычу прямо сейчас? Потом можно зайти в «Ангар» и назад, к Сандерленду. А что касается работы – всегда остается завтра. Нужно только потерпеть.
Бросив взгляд на Макдональда, которому терпения не хватило, Холт зашагал по пустынным городским улицам.

Холт с детства любил звезды. Бывало, даже в лютые морозные годы, когда на Имире цвели ледяные леса, он отправлялся ради звезд на ночные прогулки. Он шел и шел, пока огни города не меркли у него за спиной, и попадал в сверкающее бело-голубое царство морозных цветов, и ледяных паутин, и горькоцвета. Там он задирал голову и смотрел на небо.
Зимними годами ночи на Имире тихие, ясные и очень черные. Луны здесь нет. Только звезды и тишина.
Холт старательно выучил названия – не звезд, которым больше не давали имен и присваивали только номера, а тех планет, что обращались вокруг них. Он был сообразительным мальчуганом, запоминал быстро и прочно, и даже его суровый практичный отец немного гордился успехами сына. Холт помнил бесчисленные вечеринки в Старом доме, когда отец, захмелев от летней браги, выводил своих гостей на балкон, чтобы похвастать эрудицией отпрыска. «А эта? – спрашивал старик, держа в одной руке кружку, а другой тыча вверх. – Вон та, яркая!» – «Архана», – отвечал парнишка с непроницаемым лицом. Гости улыбались и вежливо удивлялись. «А вон та?» – «Бальдур». – «Вон та, та и те три ярких?» – «Финнеган и Джонгенрн. Мир Селии, Новый Рим и Катэдей».
Названия легко, без запинки вылетали из мальчишеских уст, а обветренное лицо отца морщилось улыбкой, и он все не мог остановиться, пока гости не начинали явно тосковать, а Холт не заканчивал перечислять все миры, какие можно увидеть с балкона Старого дома на Имире. Он всегда ненавидел этот ритуал.
Хорошо еще, что отец никогда не увязывался за ним в ледяной лес, потому что вдали от городских огней было видно несколько тысяч новых звезд и Холту пришлось бы зубрить тысячи новых названий. Позже он так и не запомнил все имена далеких тусклых звезд, не принадлежавших людям. Однако запомнил все-таки немало – и бледные звезды Дамуша поближе к Ядру, и красноватое солнце Немых Кентавров, и рассеянные огоньки, где орды финдаев потрясали своими вымпелами на пиках, – он знал их и еще много других.
Приходил он в тот лес и когда стал постарше, теперь уже не всегда один. Он приводил сюда всех своих подружек и впервые познал сладость любви под светом звезд в год лета, когда деревья сыпали на землю лепестки, а не льдинки. Иногда он заговаривал о звездах с любовницами или друзьями, но слов не хватало. Холт никогда не отличался красноречием и не мог выразить всего, что хотелось. Да он и сам не вполне понимал, чего хочет.
После смерти отца, получив в наследство Старый дом и поместье, он хозяйничал в них долгий зимний год, хотя ему исполнилось всего двадцать земных лет. А когда началась оттепель, все бросил и уехал в Имир-Сити. Там готовили к отправке торговый корабль – он должен был лететь сначала на Финнеган, а потом к дальним мирам. На него Холт и устроился.

День разгорался, на улицах появились первые прохожие. Даньлаи расставляли между хижинами свои лотки с закусками. Через час-другой ими запестрят все улицы. Показались и немногочисленные тощие ул-менналеты, ходившие, как обычно, группами по четыре-пять. В бледно-голубых балахонах чуть ли не до земли они, казалось, не шли, а плыли по воздуху – странные, важные, призрачные. Их мягкая серая кожа была припудрена, влажные глаза смотрели задумчиво. Ул-менналеты всегда выглядели умиротворенными, даже здешние жалкие создания, оставшиеся без кораблей.
Пристроившись к одной из таких групп, Холт ускорил шаг, стараясь не отстать. Торговцы-лисюги не обращали внимания на важных ул-менналетов, но Холта, когда он проходил мимо, окликали. И смеялись своим пронзительным лающим смехом, когда он пропускал их оклики мимо ушей.
Неподалеку от седрийского района Холт отстал от уллов и юркнул в узенький переулок, показавшийся ему пустым. Предстояла работенка, и как раз тут.
Холт углубился в гущу пожелтевших лачуг-пузырей и почти наугад выбрал одну из них. Пластиковая лачуга была старая, тщательно отполированная снаружи. Деревянную дверь украшали резные символы гнезда. Конечно, заперта. Холт навалился плечом и толкнул посильнее. Дверь не поддалась, тогда он отступил на несколько шагов и ударил ее с разбегу. После четвертой попытки дверь с треском распахнулась, но Холта шум не смутил: в седрийской трущобе никто его не услышит.
В пузыре царила кромешная тьма. Холт нашарил возле двери тепловой фонарик, подержал в руке, пока тепло ладони не превратилось в свет, потом не спеша осмотрелся.
Тут жили пятеро седрийцев – трое взрослых и два детеныша. Они лежали на полу, свернувшись в бесформенные комки. Холт на них едва взглянул. По ночам при виде седрийцев человека охватывал безотчетный страх. Холт не раз встречал их на темных улицах Каменного города – они переговаривались на своем стенающем языке и зловеще раскачивались из стороны в сторону. Их сегментированные тела разворачивались в трехметровых белесых червяков с шестью специализированными конечностями – двумя плоскостопыми ногами, парой тонких раздвоенных щупалец и страшными боевыми клешнями. Их глаза, огромные плошки, светящиеся фиолетовым светом, видели в самой кромешной тьме. Ночью седрийцев следовало избегать.
Днем они напоминали куски мяса.
Холт обогнул спящих и ограбил хижину. Он присвоил ручной тепловой фонарик, настроенный на мутный лиловый свет, больше всего любимый седрийцами, жетоны на еду и клешнеточку. Отполированные и украшенные драгоценностями боевые клешни какого-то прославленного предка, прикрепленные на почетном месте к стене, Холт не тронул. Если украсть семейного божка, то всем обитателям гнезда придется либо найти вора, либо покончить с собой.
Наконец он отыскал колоду волшебных карт – дымчато-темных деревянных дощечек, инкрустированных железом и золотом. Он сунул их в карман и ушел. На улице было по-прежнему пустынно. Посторонние редко забредали в седрийские кварталы.
Холт быстро вернулся на главную улицу, широкую, посыпанную гравием дорогу, ведущую от космодромного ветролома к воротам Каменного города, до которого было пять километров. На улице стало людно и шумно, и Холту пришлось проталкиваться сквозь толпу. И, куда ни пойди, всюду бегали лисюги. Они смеялись и лаяли, скалились и щелкали зубами, задевали своим рыжеватым мехом голубые одежды ул-менналетов, панцири крешей, складчатую кожу зеленых лупоглазых линкелларов. В лавчонках продавали горячую еду. От дыма и запахов стало тяжело дышать. Холт прожил на Немочи несколько месяцев, прежде чем научился различать ароматы местной кулинарии и запахи обитателей.
Пробираясь вперед, лавируя между прохожими, Холт крепко прижимал к себе добычу и вглядывался в толпу. Это вошло у него в привычку: он все надеялся увидеть незнакомое человеческое лицо. Новое лицо означало бы, что прибыл корабль людей, а вместе с ним и спасение.
Тщетно. Как всегда, вокруг суетились одни обитатели перекрестка Вселенной – взлаивали даньлаи, щелкали креши, завывали линкеллары. Людские голоса не звучали. Но Холта это уже не тревожило.
Он отыскал нужную лавчонку. Из-под зеленого кожаного козырька на него глянул лохматый даньлай.
– Да, да, – заклацал зубами лисюган. – Кто вы? Что вам надо?
Холт, сдвинув в сторону мерцающие цветные камешки, положил на прилавок клешнеточку и тепловой фонарик.
– Меняю на жетоны, – сказал он.
Лисюган посмотрел на товар, потом на Холта и почесал морду.
– Меняю, меняю, меняю, – пропел он. Он взял клешнеточку, перебросил ее с руки на руку, снова положил, пощупал тепловой фонарик, заставив его чуть заметно засветиться, потом кивнул и ухмыльнулся. – Хорошие вещи. Седрийские. Большим червякам они понравятся. Да. Да. Значит, меняю. Жетоны?
Холт кивнул.
Даньлай порылся в кармане своего балахона и бросил на прилавок горсть жетонов на еду – разноцветных пластмассовых дисков, которые были единственной валютой, ходившей на перекрестке Вселенной. Все товары сюда на своих кораблях завозили даньлаи.
Холт пересчитал жетоны и сгреб их в мешочек, который украл в седрийском пузыре.
– У меня есть кое-что еще, – сказал он, запуская руку в карман за волшебными картами.
В кармане оказалось пусто. Даньлай ухмыльнулся, щелк-нув зубами.
– Пропало? Воруют, все воруют. Значит, много воров, не один. Нет, не один.

Он помнил корабли, на которых летал. Он помнил имирские звезды своей юности. Он помнил миры, на которых побывал с тех пор, и людей (или нелюдей), с которыми вместе работал. Но лучше всего он запомнил свой первый корабль «Хохочущая Тень» (старинное название, полное значения, только никто новичку об этом не сказал), приписанный к Миру Селии и направлявшийся на Финнеган. Он был переоборудован из рудовоза, огромная серо-голубая капля щербатого дюраля, по крайней мере на столетие старше Холта. Корабль примитивный и неудобный: большие грузовые трюмы и тесные каюты с койками для экипажа из двенадцати человек, никакой системы искусственной гравитации (правда, Холт быстро привык к невесомости), атомная тяга для взлета и посадки и стандартный двигатель для межзвездных перелетов. Холт работал в навигационной, мрачном, тускло освещенном отсеке с голыми металлическими переборками. Каин нарКармиан показал новичку компьютеры и объяснил, в чем будут заключаться его обязанности.
Холт помнил нарКармиана. Старик, на взгляд Холта, глубокий старик, не годный для работы на корабле. Кожа его напоминала желтую лайку, которую столько раз складывали и мяли, что не осталось ни одного гладкого кусочка, выцветшие миндалевидные глаза непрестанно слезились, лысина была сплошь покрыта старческими пятнами, а жидкая козлиная бородка совсем побелела. Ну просто дряхлая развалина. Случалось, Каин и впрямь туго соображал и едва волочил ноги, но чаще удивлял своей проницательностью и энергией. Он знал все о двигателях и звездах и за работой болтал без умолку.
– Двести земных лет! – сказал он однажды, когда они сидели каждый за своим пультом. Старик улыбнулся хитренькой кривоватой улыбкой, и Холт заметил, что зубы у него, несмотря на возраст, целы или, может быть, выросли новые. – Вот сколько Каин уже летает, Холт. Истинная правда! Знаешь, нормальный человек никогда не покинет планету, на которой родился. Никогда! По крайней мере девяносто пять процентов людей. А те, кто все же улетает… Ну, большинство из них летает совсем немного. Повидают один мир, или два, или десять, и хватит. Но не я! Знаешь, где я родился, Холт? Угадай!
Холт пожал плечами:
– На Старой Земле?
Каин только усмехнулся:
– На Земле! Да она всего в двух-трех годах пути отсюда. Или в четырех? Забыл. Нет, не на Земле. Но я видел Землю, нашу праматерь… Был там лет пятьдесят назад на… кажется, на «Кори Дарк». Решил, что пришла пора. Я уже отлетал сто пятьдесят лет по земному счету, а еще ни разу там не побывал. Но в конце концов я на нее попал!
– Где же вы родились? – напомнил Холт.
Старый Каин покачал головой и снова усмехнулся:
– Не на Земле. Я – эмерелец. С ай-Эмерела. Слыхал о таком, Холт?
Холт задумался. Он не помнил названия этой планеты – ее не было среди звезд, что отец показывал ему в ночном небе Имира. Но о чем-то оно смутно напоминало.
– Окраина? – наконец догадался Холт.
На Окраине находились самые дальние поселения людей, там, где узкая звездная прядь, что зовется царством человека, касается внешнего края галактической линзы. Звезд на Окраине почти не было. Имир и звезды, которые знал Холт, находились по другую сторону от Старой Земли, на пути к звездным скоплениям погуще, в направлении по-прежнему недостижимого ядра Галактики.
Каину догадка Холта польстила.
– Да! Я с Окраины. Мне почти двести двадцать земных лет, и почти столько же я видел миров – человеческих, и хрангских, и финдийских, и даже такие планеты, где живут вроде бы люди, а они уже нелюди, понимаешь? Я всю жизнь летал. Если где-то мне было интересно, я уходил с корабля и ненадолго оставался, а потом снова летел куда глаза глядят. Я столько всякого повидал, Холт! В молодости я видел Фестиваль Окраины, и охотился на баньши на Высоком Кавалаане, и завел жену на Кимдиссе. Но она умерла, и я полетел дальше. Я видел Прометей и Рианнон – это недалеко от Окраины, – и Мир Джеймисона, и Авалон – они все еще дальше от Ядра. На Джейми я немного задержался, а на Авалоне завел сразу трех жен. И двух мужей – или сомужей, не знаю уж, как их назвать. Тогда мне было под сотню лет или чуть меньше. Мы купили собственный корабль, торговали с соседними планетами, с бывшими хрангскими колониями, пришедшими в упадок после войны. Я был даже на Древней Хранге, хочешь – верь, хочешь – не верь! Говорят, на ней еще остались хранги-Повелители, глубоко под землей. Они собираются с силами, чтобы снова напасть на людей. Но я видел только солдат, и рабочих, и низшие касты. – Он улыбнулся. – Славное было времечко, Холт, славное. Мы назвали наш корабль «Джеймисонова Задница». Мои жены и мужья родились на Авалоне, знаешь ли, не считая той, что со Старого Посейдона, а авалонцы недолюбливают джейми – вот мы и созоровали малость с этим имечком. Но не так уж авалонцы не правы. Я ведь и сам побывал джейми, а в Порт-Джейми все такие напыщенные и заносчивые, как, впрочем, и на всей планете.
На «Заднице» мы летали лет тридцать, я пережил двух жен и одного мужа. Но в конце концов этот наш брак изжил себя. Видишь ли, они хотели, чтобы нашей базой оставался Авалон, а я за тридцать лет успел повидать все окрестные миры – а не видел куда больше! Так что я улетел. Но я их любил, Холт, я их по-настоящему любил! Мужчине надо жениться на ком-то из экипажа. Вот тогда все будет отлично. – Он вздохнул. – Да и сексу помогает – меньше неуверенности в себе.
Холт увлекся историей жизни старого космического волка.
– А потом? – спросил он, и на его юном лице отразилась искренняя зависть. – Что было потом?
Каин пожал плечами, посмотрел на экран и застучал по светящимся клавишам, корректируя курс.
– Да все летал, летал. На старые миры, на новые, к людям, нелюдям и к разным чудищам… Был на Новом Приюте и Пачакути, и на старом выжженном Веллингтоне, а потом на Нью-Холме и Серебрянке, и на Старой Земле. А вот теперь лечу к Ядру и буду лететь, пока не помру. Как Томо с Вальбергом. Вы там, на Имире, слышали о Томо и Вальберге?
Холт молча кивнул. Слух о них дошел даже до Имира. Томо родился на Сумеречной, тоже на Окраине, на самой кромке Галактики. Говорят, он был мечтателем, а Вальберг – мутантом с Прометея, искателем приключений и сердцеедом, если верить преданиям. Три столетия тому назад на корабле «Греза Блудницы» они стартовали с Сумеречной и взяли курс на противоположный край Галактики. Сколько миров успели они посетить, какие приключения переживали на каждой из планет и куда их занесло – все это осталось тайной, о которой мальчишки спорят до сих пор. Холту хотелось верить, что они по сию пору летят к своей цели. В конце концов, ведь Вальберг утверждал, будто он сверхчеловек, а сколько может прожить сверхчеловек, неизвестно. Может быть, столько, что успеет добраться до Ядра, а то и дальше.
Холт уставился в пространство, замечтавшись, и Каин, ухмыльнувшись, окликнул его:
– Эй, звездолюб! – Холт вздрогнул и очнулся, старик кивнул, продолжая улыбаться, и сказал: – Я тебе, тебе говорю! За работу, Холт, иначе никуда не попадешь!
Но упрек звучал мягко, и улыбка была добродушной. Холт ее не забыл, как не забыл и миры нарКармиана. Их койки висели рядом, и Холт слушал рассказы старика каждый вечер. Каин любил поразглагольствовать, а Холт ничего не имел против. Когда же «Хохочущая Тень» наконец оказалась на Катэдее, конечном пункте назначения, и настала пора собираться в обратный путь, Холт с нарКармианом устроились на почтовый корабль, отправлявшийся на Весе и к чуждым солнцам дамушей.
Они летали вместе шесть лет, а потом нарКармиан умер. В памяти Холта лицо старика запечатлелось гораздо отчетливее, чем лицо отца.

«Ангар» – длинное хлипкое сооружение из гофрированного голубого дюраля, листы которого, наверное, стянули из трюма какого-то грузовоза, – стоял далеко от ветролома, под самой стеной серого Каменного города, возле зрачка Западных ворот. Вокруг теснились металлические здания побольше, склады и бараки потерявших свои корабли ул-менналетов. Но в «Ангар» уллы никогда не наведывались.
Когда Холт около полудня пришел туда, зал пустовал. Огромный тепловой светильник от пола до потолка испускал усталый красноватый свет, не достигавший большинства столиков. В уголке в тени сидела компания бормотунов-линкелларов, напротив, свернувшись в плотный шар, толстый седриец поблескивал гладкой белой кожей. А рядом с колонной светильника, за бывшим столиком пегасцев, Алейна с Таккер-Реем причащались янтарной «Летой» из каменного кувшина.
Таккер сразу заметил Холта.
– Смотри-ка, Алейна, – сказал он, поднимая стакан, – у нас гость. Вернулся, пропащая душа! Как дела в Каменном городе, Майкл?
Холт подошел к ним.
– Как всегда, Таккер. Как всегда. – Он через силу улыбнулся бледнолицему опухшему Таккеру и быстро повернулся к Алейне. Когда-то, год назад и раньше, она вместе с Холтом обеспечивала прыжки и недолго была его любовницей. Но все осталось в прошлом. Алейна растолстела, ее длинные каштановые волосы, давно позабывшие гребень, висели сальными сосульками. Раньше ее зеленые глаза искрились весельем, теперь янтарное забвение погасило их блеск.
Алейна одарила Холта вялой улыбкой.
– Привет, Майкл. Подыскал себе корабль?
Таккер-Рей хихикнул, но Холт не обратил на него внимания.
– Нет, – ответил он, – но есть надежда. Сегодня лисюган сказал, что корабль будет через неделю. Людской корабль. Пообещал меня устроить.
Теперь уже заулыбались оба.
– Ах, Майкл, – сказала Алейна, – дурачок ты, дурачок! Они и мне обещали. Какой смысл в этом хождении. Брось, возвращайся лучше ко мне. Я по тебе скучаю. Таккер такой зануда!
Таккер нахмурился, с трудом соображая, о чем речь, – ему не терпелось вкусить новой дозы забвения. Жидкость перетекала в рюмку мучительно медленно, словно мед. Холт помнил, как она огнем разливается по внутренностям, и на душу снисходит умиротворенность. Они тогда здорово поддавали, в те первые недели, ожидая возвращения капитана. Перед тем как все пошло прахом.
– Выпей с нами «Леты», – предложил Таккер.
– Нет, – отказался Холт. – Может, немного огненного бренди, Таккер, если ты угощаешь. Или лисьего пива. Или летней браги, если она тут есть. Я соскучился по летней браге. А «Леты» не надо. Я ведь из-за нее ушел, помнишь?
Алейна, вдруг ахнув, открыла рот, в ее взгляде проснулась какая-то осмысленность.
– Ты ушел, – жалобно проговорила она. – Я помню: ты первый. Ты и Джефф.
– Нет, милашка, – терпеливо возразил Таккер. Он поставил на стол кувшин с янтарным медом забвения, потянул из рюмки, улыбнулся и поправил: – Первым ушел капитан. Разве ты не помнишь? Капитан, Виллареаль и Сьюзи Бинет – они ушли вместе, а мы все ждали и ждали.
– О да, – сказала Алейна. – А потом нас бросили Джефф и Майкл. А бедная Айрай наложила на себя руки, и лисюги забрали Иона и распяли на стене. И тогда ушли все остальные. Ох, я не знаю куда, Майкл, просто не знаю. – Она вдруг начала всхлипывать. – Держались все вместе, а теперь остались вдвоем мы с Такком… Все нас бросили… Только мы сюда еще приходим…
И Алейна разрыдалась.
Холту стало тошно. Дела все хуже и хуже, куда хуже, чем месяц назад. Ему захотелось схватить кувшин и разнести его вдребезги. Впрочем, это бессмысленно. Как-то раз, давно, на исходе второго месяца ожидания, которому не видно было конца, Холта обуяло яростное безумие. Алейна тогда тоже плакала, а Макдональд, исчерпав запас терпения и проклятий, дал ему оплеуху, чуть не выбив зуб (зуб до сих пор иногда болит по ночам). Таккер-Рею пришлось купить новый кувшин. У Таккера всегда водились деньжата. Вор он был никудышный, но родился на Вессе, планете, на которой обитали еще две разумные расы, и, как большинство вессцев, вырос ксенофилом. Благодаря мягкости и податливости Таккера к нему благоволили даже некоторые лисюги. Когда Алейна перебралась к нему, Холт и Джефф Сандерленд махнули на обоих рукой и переселились на окраину Каменного города.
– Не плачь, Алейна, – сказал Холт. – Я же пришел. И даже принес вам жетонов. – Он запустил руку в мешок и, захватив пригоршню кругляшков, высыпал их перед ней. Красные, синие, серебристые, черные жетоны, звеня, раскатились по столу.
Алейна мигом перестала лить слезы и принялась перебирать жетоны. Даже Таккер наклонился поближе, уставившись на неожиданное богатство.
– Красные! – возбужденно крикнула она. – Смотри, Таккер, красные, это же мясо! И серебристые на «Лету». Вот это да! – Она принялась рассовывать их по карманам, но руки у нее тряслись, и несколько кругляшек упало на пол. – Помоги мне, Такк.
Таккер хихикнул:
– Не волнуйся, любовь моя, это всего лишь зеленые. Мы ведь не будем есть пишу червяков, правда? – Он посмотрел на Холта. – Спасибо, Майкл, спасибо. Я всегда говорил Алейне, что у тебя доброе сердце, хотя ты и бросил нас, когда был нужен. Вы с Джеффом. Йон сказал, что вы трусы, но я всегда защищал вас. – Он взял серебристый жетон и подбросил на ладони. – Щедрый Майкл. Мы всегда тебе рады.
Холт ничего не ответил. Возле столика материализовался хозяин «Ангара» – мускусная иссиня-черная туша. Хозяин уставился сверху вниз на Холта – если уместно было назвать это словом «уставиться». У хозяина не было глаз, да и лица, в общепринятом смысле, тоже. То, что торчало у него на месте головы, напоминало скорее дряблый, полупустой мешок с проделанными в нем многочисленными дыхательными отверстиями и обрамленный белесыми щупальцами. Величиной с голову младенца, она казалась нелепо маленькой на массивном лоснящемся теле с валиками жировых складок. Хозяин «Ангара» не говорил ни по-земному, ни по-улльски, ни на пиджин-даньлайском, служившим языком торговцев на перекрестке Вселенной. Но он всегда знал, что хотят его клиенты.
А Холту хотелось всего лишь уйти. Он встал и заковылял к двери. Хозяин запер за ним и вроде бы прислушался к спору Алейны и Таккера о жетонах.

Дамуши – племя мудрое и кроткое, и среди них встречаются большие философы. По крайней мере так считали на Имире. Обживая Галактику, люди давно миновали самые удаленные их форпосты. Как раз на такой старой колонии дамушей умер нарКармиан, а Холт впервые увидел линкеллара.
С Холтом тогда была Райма-к-Тель, холодная вессийка с резкими чертами лица. В баре у космодрома оказался неплохой выбор напитков для людей, и Холт с Раймой, устроившись на диванчике у окна с желтым стеклом, тянули коктейль за коктейлем. Каин умер три недели назад. Когда Холт заметил за окном бредущего по улице линкеллара и увидел его глаза на стебельках, он потянул Райму за рукав:
– Смотри-ка: новый! Знаешь, кто это?
Райма выдернула руку и раздраженно бросила:
– Нет.
Она была ярой ксенофобкой – тоже сказалось детство на Вессе.
– Наверное, издалека. Нечего их запоминать, Майк. Их миллионы всяких-разных, особенно в таких медвежьих углах. Проклятые дамуши готовы торговать черт-те с кем.
Холт снова поглядел в окно, но неуклюжее существо со складчатой зеленой кожей уже скрылось из глаз. Вдруг вспомнив Каина, он испытал острое волнение. Старик путешествовал двести лет, но, наверное, не встречал существа, какое только что видели они. Что-то в этом духе он и сказал Райме-к-Тель.
Замечание не произвело на нее ровным счетом никакого впечатления.
– Ну и что? А мы никогда не видели Окраины и не встречали хрангов. Да и на черта они нам сдались. Миловаться с ними, что ли? – Она усмехнулась собственной шутке. – Инопланетяне – они как леденцы, Майки. Цвет разный, но внутри все одинаковые. Так что не уподобляйся старику нарКармину. В конце концов, что это ему дало? Всю жизнь мотался на своих третьесортных кораблях, но так и не увидел ни Дальней Ветви, ни Ядра – и никто их не увидит. Успокойся и живи как живется.
Но Холт слышал ее словно издалека. Он поставил стакан и прикоснулся кончиками пальцев к холодному оконному стеклу.
Той ночью, когда Райма вернулась на корабль, Холт покинул территорию порта и отправился бродить по поселению дамушей. Он выложил едва ли не полугодовое жалованье за посещение подземного бункера – хранилища мудрости этого мира, огромного фотонного компьютера, подключенного к мозгам умерших старейшин-телепатов (так по крайней мере объяснил Холту экскурсовод).
Помещение в форме чаши наполнял зеленый туман. Туман клубился, время от времени по поверхности расходились какие-то волны. В глубине его пробегали сполохи разноцветного огня и снова меркли и исчезали. Холт стоял на краю чаши, глядя вниз, и спрашивал, и ему отвечало шепчущее эхо, словно шептал хор тихих голосков. Сначала Холт описал увиденное днем существо, спросил, кто это такое, и услышал название: «линкеллар».
– Откуда он?
– В шести годах пути от планет человека, если лететь с вашим двигателем, – прошептал неспокойный зеленый туман. – Ближе к Ядру, но не точно по прямой. Вам нужны координаты?
– Нет. Почему мы так редко видим их?
– Они далеко, слишком далеко. Между планетами людей и двенадцатью мирами линкелларов – все солнца дамушей и колонии нор-талушей, и сто миров, на которых еще не научились летать к звездам. Линкеллары торгуют с дамушами, но прилетают сюда редко: отсюда ближе к вам, чем к ним.
– Да, – сказал Холт. По спине у него побежали мурашки, словно в пещере потянуло холодным сквозняком. – Я слышал о нор-талушах, а о линкелларах – нет. А кто еще там обитает? Еще дальше?
– Где кто, – прошелестел туман. Далеко внизу расходились цветные волны. – Мы знаем мертвые миры исчезнувшего племени, которое нор-талуши называют Первыми, хотя на самом деле они были не первыми, мы знаем Пределы крешей и сгинувшую колонию гетоидов Ааса, что прилетели из глубины ваших владений, когда люди там еще не жили.
– А еще дальше?
– Креши рассказывают о мире, называемом Седрис, и об огромном звездном скоплении, в котором больше солнц, чем у людей, дамушей и в Древней Хрангской Империи, вместе взятых. Этим скоплением владели уллы.
– Да, – дрожащим голосом сказал Холт. – А дальше? Вокруг него и еще дальше?
По краям чаши запылал огонь, отсвечивая красноватым светом в зеленых клубах тумана.
– Дамуши не знают. Кто летает так далеко, так долго? Есть только легенды. Хочешь, мы расскажем о Самых Древних? О Лучезарных Богах или Летящих Сквозь Ночь? Спеть тебе старинную песню о племени Бездомных Скитальцев? Там, далеко-далеко, видели корабли-призраки, летавшие быстрее кораблей людей и кораблей дамушей. Они возникают где хотят и исчезают когда хотят, но иногда их нет нигде. Кто скажет, кто они, что они, где они и есть ли они вообще? Нам известно много, очень много названий, мы можем поведать много историй и легенд. Но факты туманны. Мы слышали о мире, называемом Золотистым Хуулом, который торгует со сгинувшими гетоидами, которые торгуют с крешами, которые торгуют с нор-талушами, которые торгуют с нами, но корабли дамушей не летали к Золотистому Хуулу, так что рассказать о нем мы можем не многое, тем более сказать, где она, эта планета. Мы слышали о мыслящих вуалях с планеты без названия. Они раздуваются и плавают и парят в своей атмосфере, но, может быть, это лишь легенда, и мы не знаем даже, кто ее придумал. Мы слышали о племени, живущем в открытом космосе; мы рассказали о них даньлаям, которые торгуют с улльскими мирами, которые торгуют с седрийцами – и так снова до нас. Но мы, дамуши, обитаем столь близко к людям, что никогда не видели седрийцев – как же нам доверять этой цепочке?
Речь сменилась невнятным бормотанием. Туман поднялся к самым ногам Холта, и он почувствовал запах, похожий на аромат благовонных воскурений.
– Я полечу туда, – сказал Холт. – Полечу и посмотрю.
– Тогда возвращайся и расскажи нам, – простонал-откликнулся туман, и впервые Холт понял, что во многой мудрости много печали – потому что мудрости всегда мало. – Возвращайся, возвращайся. Все равно ты не изведаешь всего…
Аромат благовоний усилился.

В тот день Холт ограбил еще три седрийских пузыря, а вскрыл на два больше. В первой хижине, холодной и пустой, не оказалось ничего, кроме пыли, во второй жили, но не седрийцы. Взломав дверь, Холт изумленно застыл на месте: какое-то призрачное крылатое создание с хищными глазами взвилось под потолок и зашипело. Тут Холту тоже ничем не удалось поживиться, но остальные взломы были удачнее.
К закату, поднявшись с мешком провизии за плечами по узкой эстакаде к Западному Зрачку, он вернулся в Каменный город.
В бледном свете сумерек город выглядел бесцветным, полинявшим, мертвым. Четырехметровые стены, сложенные без швов из гладкого серого камня, казались монолитными. Западный Зрачок, выходивший к поселению потерявших корабли, напоминал скорее тоннель, чем ворота. Быстро миновав его, Холт юркнул в извилистый переулок между двумя гигантскими зданиями. А может, это были и не здания. В эти сооружения двадцатиметровой высоты, неправильной формы, без окон и дверей можно было попасть только с нижних уровней Каменного города. И тем не менее подобные сооружения, эти странные, местами выщербленные глыбы серого камня, преобладали в восточной части Каменного города, занимавшей площадь примерно в двенадцать квадратных километров. Сандерленд составил карту этого района.
В безнадежной путанице переулков нельзя было пройти по прямой больше десятка метров. Холт часто думал, что на карте они похожи на молнии, как их рисуют дети. Но он часто ходил этой дорогой и выучил наизусть карты Сандерленда (по крайней мере эту маленькую часть Каменного города). Он шел быстро и уверенно и никого не встретил.
Время от времени, выходя на перекрестки, Холт останавливался, чтобы свериться с ориентирами в боковых улочках. Сандерленд нанес на карту большинство из них. Каменный город состоял из ста отдельных районов со своим архитектурным обликом и даже своим материалом для строительства каждый. Вдоль северной стены тянулись джунгли обсидиановых башен, тесно примыкавших друг к другу, с глубокими ущельями улиц; к югу лежал район кроваво-красных каменных пирамид; на востоке – голая гранитная равнина с единственной башней-грибом в самом ее центре. Остальные были такими же странными и такими же безлюдными. Сандерленд каждый день наносил на карту несколько новых кварталов. Но все равно они были только верхушкой айсберга. Каменный город простирался на многие этажи под землю, и ни Холт, ни Сандерленд, ни другие не проникали в темные душные лабиринты.
Сумерки уже сгустились, когда Холт остановился на просторной восьмиугольной площади с небольшим восьмиугольным бассейном посередине. Зеленая вода стояла неподвижно, на поверхности ни ряби, ни морщинки. Холт подошел умыться. Здесь, где неподалеку жили они с Сандерлендом, другой воды не было ни капли на несколько кварталов вокруг. Сандерленд говорил, что водопровод есть в пирамидах, но ближе к Западному Зрачку имелся только этот бассейн.
Смыв с лица и рук дневную пыль, Холт зашагал дальше. Рюкзак с провизией болтался у него за спиной, звуки шагов гулко отдавались в переулках. Больше ничто не нарушало тишину. Ночь стремительно опускалась на город, такая же неприветливая и безлунная, как все остальные ночи перекрестка Вселенной. Холт знал это. Небо всегда заволакивали облака, сквозь них редко удавалось разглядеть больше пяти-шести тусклых звезд.
На противоположной стороне площади с бассейном одно из огромных зданий лежало в руинах. От него не осталось ничего, кроме груды камня да песка. Холт осторожно пробрался через нее и подошел к единственному строению, выделявшемуся из унылого ансамбля, – большому куполу золотистого камня, напоминавшему гигантский жилой пузырь седрийцев. К десятку входных отверстий вели узкие спиральные лестницы, внутри же купол напоминал улей.
Здесь-то уже почти десять земных месяцев и жил Холт.
Когда он вошел, Сандерленд сидел на корточках посреди их общей комнаты, разложив вокруг свои карты. Он расположил все фрагменты в нужном порядке, и карта выглядела словно огромное лоскутное одеяло: старые пожелтевшие листы, купленные у даньлаев, соседствовали с листами масштабной бумаги «Пегаса» и невесомыми квадратиками серебристой улльской фольги. Карта целиком устлала пол, и каждый кусочек ее поверхности был испещрен рисунками и аккуратными пометками Сандерленда. Сам он присел прямо в центре, на маленьком свободном участке, план которого лежал у него на коленях и напоминал большую, толстую взъерошенную сову.
– Я добыл еды, – сообщил Холт. Он бросил рюкзак, и тот приземлился на картах, сбив с места несколько незакрепленных листов.
Сандерленд закудахтал:
– Ах, мои карты! Осторожнее!
Он замигал, переставил мешок и аккуратно разложил их.
Холт прямо по картам прошел к своему гамаку, растянутому между двух толстых колонн тепловых светильников, и Сандерленд снова закудахтал, но Холт не обратил на него внимания и плюхнулся в сетку.
– Черт бы тебя побрал, нельзя ли поосторожнее! – крикнул Сандерленд и снова принялся поправлять сбившиеся листы. Он поднял от них глаза и увидел, что Холт хмурится. – Ты чего, Майк?
– Извини, – ответил Холт. – Нашел сегодня что-нибудь?
Вопрос явно был данью пустой вежливости, но Сандерленд не уловил его тона.
– Я нашел целую новую секцию на юге! – возбужденно воскликнул он. – И к тому же очень интересную. Наверняка задумана как единое целое. Представляешь, центральная колонна из такого мягкого зеленого камня, а вокруг десять колонн поменьше, и еще мосты, ну вроде каменных полос, они перекинуты от вершины большой колонны к вершинам маленьких. И много-много таких групп. А внизу нечто вроде лабиринта со стенами в полчеловеческого роста. Мне их несколько недель придется наносить на карту.
Холт смотрел на стену у изголовья гамака, где зарубки на золотистом камне отмечали счет дней.
– Год, – проговорил он. – Земной год, Джефф.
Сандерленд с любопытством посмотрел на него, потом встал и начал собирать карты.
– Как прошел день? – спросил он.
– Мы отсюда не выберемся, – сказал Холт скорее себе, чем ему. – Никогда. Все кончено.
Толстяк Сандерленд замер.
– Прекрати, Холт. Стоит потерять надежду – и ахнуть не успеешь, как потонешь в янтарном зелье вместе с Алейной и Таккером. Каменный город – наш ключ к свободе, я точно знаю. Вот откроем его тайны, продадим лисюгам и выберемся отсюда. Когда я закончу карты…
Холт повернулся на бок, лицом к Сандерленду.
– Год, Джефф, мы здесь уже целый год! Не закончишь ты свои карты. Хоть десять лет трудись – все равно это будет только малая часть города, а есть еще тоннели. Как насчет подземелий?
Сандерленд нервно облизал губы.
– Подземелья? Ну… Будь у меня оборудование с «Пегаса»…
– У тебя его нет. Да оно и не помогло бы. Приборы в Каменном городе не работают. Потому-то капитан и решил приземлиться. Здесь не действуют обычные законы.
Сандерленд помотал головой и снова принялся собирать карты.
– Человеческому разуму доступно все. Дай мне время, и я разберусь во всем. Была бы с нами Сьюзи Бинет, мы могли бы изучить и понять даже даньлаев и уллов.
Сьюзи Бинет была специалистом по контактам, не полиглот, конечно, но все же когда имеешь дело с чуждым разумом, небольшой талант лучше, чем ничего.
– Нет больше Сьюзи Бинет, – жестко сказал Холт. Он начал загибать пальцы. – Сьюзи пропала вместе с капитаном. Карлос тоже. Айрай покончила с собой. Йон попытался силой пробиться за ветролом, на нем и оказался. Дет, Лана и Мейджи спустились вниз, чтобы найти капитана, и тоже сгинули. Дейви Тиллмен подрядился вынашивать яйца крешей, так что теперь он наверняка человек конченый. Алейна с Таккер-Реем совсем опустились, и мы понятия не имеем, что произошло с теми четырьмя, что остались на борту «Пегаса». Так что нас только двое, Сандерленд, – ты да я. – Он мрачно усмехнулся. – Ты составляешь карту, я обчищаю червяков, и никто ничего не понимает. Конец. Мы сдохнем в этом каменном мешке. Мы никогда больше не увидим звезд.
Он оборвал себя так же резко, как и начал. Вообще-то Холт был сдержан и молчалив, пожалуй, даже немного замкнут, а тут разразился целой речью. Сандерленд стоял, пораженный. Холт обессиленно повалился на спину, гамак закачался.
– Так и будем прозябать тут день за днем, день за днем, – безнадежно произнес Холт. – Пустая, бессмысленная жизнь. Помнишь, что нам говорила Айрай?
– Айрай была не в себе, – возразил Сандерленд. – Утверждала, что по ту сторону сбудутся наши самые безумные мечты.
– Она говорила, – словно не слыша его, продолжал Холт, – что глупо думать, будто везде во Вселенной действуют законы, доступные человеческому пониманию. Помнишь? Она называла это «синдром идиотической самонадеянности». Да, именно так. Или почти так. – Он рассмеялся. – Казалось, вот-вот – и мы поймем суть перекрестка Вселенной, на это мы и клюнули. Даже если Айрай права, все равно разберемся. В конце концов, не так уж далеко мы забрались, верно? Дальше к Ядру – там, конечно, законы могут отличаться сильнее…
– Не нравятся мне эти разговоры, – буркнул Сандерленд. – Ты готов сдаться. Айрай была больна. Ты же знаешь, под конец она ходила на молельные собрания ул-менналетов, отдала свой разум во власть ул-найлетов или что-то в этом роде. Мистикой, вот чем она увлеклась. Мистикой.
– Она ошиблась?
– Ошиблась, – твердо ответил Сандерленд.
Холт посмотрел на него:
– Тогда объясни мне, Джефф, ради чего все это. Объясни, как отсюда выбраться.
– Каменный город, – проговорил Сандерленд. – Вот закончу карты…
Он вдруг замолчал. Холт уже снова улегся в своем гамаке и не слушал.

За пять лет он сменил шесть кораблей, пересек большую сферу звезд дамушей и проник за ее пределы. По пути он советовался с другими, более вместительными хранилищами мудрости, черпая от них все новые сведения, но за пределами известного мира его ожидали новые тайны и неожиданности. Не все экипажи кораблей состояли из людей: люди редко залетали в такую даль, так что Холт присоединялся к дамушам, и к гетоидам, и прочим бродягам. Правда, в портах люди еще попадались, и даже ходили слухи о второй империи людей примерно в пятистах годах пути от Ядра, основанной якобы каким-то поколением экипажа долго блуждавшего корабля; теперь она управлялась со сверкающего мира – Престера. Один дряхлый вессец рассказывал, будто на Престере города плавают на облаках. Холт долго в это верил, пока другой матрос не сказал ему, что на самом деле Престер – это город, покрывающий всю поверхность планеты, и жизнь там обеспечивает флотилия, превосходящая численностью даже флот погибшей Федеративной Империи. Тот же человек объяснил, что основали его вовсе не потомки сбившихся с пути переселенцев. Он утверждал, что тихоход со Старой Земли начала эры межзвездных полетов не долетел бы туда и сейчас. По его словам, основала колонию эскадрилья, спасавшаяся бегством от хранга-Повелителя. Холт стал относиться ко всяким байкам с большим недоверием. А когда одна девица с застрявшего в порту катэдейского грузовоза заявила, что Престер основали Томо и Вальберг и что Вальберг по-прежнему там правит, Холт напрочь разуверился в существовании далекого анклава.
Но существовали и другие легенды, они по-прежнему манили Холта.
Так же, как и других.
На безвоздушной планете, вращавшейся вокруг бело-голубой звезды, в единственном городе под куполом Холт познакомился с Алейной. Она поведала ему о «Пегасе».
– Знаешь, капитан сам перестроил его, прямо здесь. Он занимался торговлей, залетел дальше обычного – как и все мы… – Она понимающе улыбнулась, решив, что Холт тоже рисковал в надежде на крупные барыши. – В общем, встретил одного даньлая, они живут ближе к Ядру…
– Знаю, – вставил Холт.
– Но, может, ты не знаешь, что там сейчас происходит. Капитан говорит, что даньлаи захватили едва ли не все улльские звезды… Ты слышал об улльских звездах? Ну так вот. Ул-менналеты особенно не сопротивлялись, насколько я поняла, к тому же даньлаи летают на кораблях с прыжковыми пушками. Капитан говорит, с этой штуковиной продолжительность полета сокращается вдвое, а то и больше. Обыкновенный двигатель искривляет пространственно-временной континуум, если ты понимаешь, о чем я, и…
– Я специалист по двигателям, – коротко бросил Холт, но при этом подался вперед, стараясь не пропустить ни слова.
– Ага. – Алейна ничуть не смутилась. – Короче, даньлайская новинка работает как-то иначе – перебрасывает корабль в другой континуум, а потом обратно. Отчасти она псионная, поэтому тебе на голову надевают такое кольцо…
– И вы поставили себе такой двигатель? – перебил ее Холт.
Она кивнула:
– Капитан практически переплавил свой старый корабль, чтобы построить «Пегас» с прыжковой пушкой. Сейчас он набирает экипаж, а даньлаи нас обучают.
– Куда вы летите? – спросил Холт.
Алейна беззаботно рассмеялась, и ее зеленые глаза заблестели.
– К Ядру, куда же еще?

Холт проснулся в предрассветной тишине. Он быстро встал, оделся и снова отправился мимо бассейна с неподвижной зеленой водой, а потом по бесконечным переулкам к Западному Зрачку. Под стеной со скелетами прошел не поднимая глаз.
Внутри ветролома, в длинном коридоре он начал толкать все двери подряд. Первые четыре не поддались. Пятая открылась, но кабинет оказался пуст.
Это было что-то новое. Холт осторожно вошел и осмотрелся. Никого, и второй двери тоже нет. Он обошел широкую улльскую конторку и начал методично, словно седрийскую хижину, обыскивать ящики. Может, здесь хранятся пропуска на космодром, или оружие, или нечто, что поможет вернуться на «Пегас»? Если корабль по-прежнему стоит за стеной. Или, может, направления на работу.
Дверь скользнула в сторону, за ней стоял лисюган, неотличимый от сотен своих собратьев. Он тявкнул, и Холт отскочил от конторки.
Даньлай стремительно обошел конторку и уселся на стул.
– Вор! – сказал он. – Вор! Я буду стрелять. Вас застрелю. Да. – И щелкнул зубами.
– Нет, – ответил Холт, отступая к двери. Если даньлай вызовет подмогу, решил он, придется бежать. – Я пришел насчет работы, – тупо добавил он.
– А! – Лисюган сцепил пальцы. – Другое дело. Итак, Холт, кто вы такой?
Холт онемел.
– Работа, работа, Холту нужна работа, – скрипуче пропел даньлай.
– Вчера сказали, что на будущей неделе прилетит корабль людей, – сказал Холт.
– Нет-нет-нет. Очень жаль. Корабль не прилетит. На следующей неделе, вчера, никогда. Понимаете? И работы у вас нет. Корабль полон. Вы никогда не попадете на космодром без работы.
Холт снова шагнул вперед и остановился с другой стороны конторки.
– Корабля на следующей неделе не будет?
Лисюган покачал головой:
– Нет. Корабля людей не будет.
– Тогда какой-нибудь другой. Я готов работать на уллов, на даньлайцев, на седрийцев. Я говорил вам. Я знаю прыжковые пушки, разбираюсь в других двигателях. Помните? У меня есть квалификация.
Даньлай склонил голову набок. Может, Холт уже видел это движение? Может, уже разговаривал с этим даньлаем?
– Да, но работы нет.
Холт пошел к двери.
– Постойте, – приказал лисюган.
Холт повернулся.
– Корабля людей на следующей неделе не будет, – сказал даньлай. – Не будет, не будет, не будет, – пропел он. А потом перестал петь: – Корабль людей сейчас!
Холт выпрямился.
– Сейчас?! Вы хотите сказать, что сейчас на космодроме есть корабль людей?
Даньлай энергично кивнул.
– Работу, дайте мне работу! – отчаянно взмолился Холт. – Черт подери!
– Да. Да. Работу для вас, для вас работу. – Лисюган прикоснулся к конторке, открылся ящичек, и он вытянул оттуда лист серебристой металлической фольги и голубую пластмассовую папочку. – Ваше имя?
– Майкл Холт.
– О! – Лисюган положил палочку, вернул металлический лист в ящик и рявкнул: – Нет работы!
– Нет?
– Нельзя работать сразу на двух кораблях, – заявил даньлай.
– На двух?
Конторский лис кивнул:
– Холт работает на «Пегасе».
У Холта задрожали руки.
– Проклятие, – сказал он. – Проклятие!
Даньлай засмеялся:
– Вы возьмете работу?
– На «Пегасе»?
Утвердительный кивок.
– Значит, вы пропустите меня за стены? На космодром?
Лисюган снова кивнул.
– Да, – сказал Холт. – Да!
– Имя?
– Майкл Холт.
– Раса?
– Человек.
– Место рождения?
– Планета Имир.
Наступила короткая пауза. Даньлай сидел сложа руки и смотрел на Холта. Потом он вдруг снова открыл ящичек, достал кусок старого пергамента, рассыпавшегося под руками, и снова взял палочку.
– Имя? – спросил он.
Процедура повторилась сначала.
Когда даньлай кончил писать, он отдал бумагу Холту. От нее отлетали хлопья, и он старался держать ее с крайней осторожностью. Каракули казались абсолютно бессмысленными.
– И охранники меня пропустят? – недоверчиво спросил Холт. – На космодром? К «Пегасу»?
Даньлай кивнул. Холт повернулся и стремглав бросился к двери.
– Стойте! – гавкнул лисюган.
Холт замер на месте.
– Что? – почти прорычал он сквозь зубы, кипя от ярости.
– Одна формальность.
– Какая?
– Пропуск на космодром должен быть подписан. – Даньлай ощерился улыбкой. – Да-да, подписан вашим капитаном.
Наступила гробовая тишина. Холт смял пожелтевшую бумагу, кусочки посыпались на пол. А потом он быстро и молча набросился на конторщика.
Даньлай успел только отрывисто тявкнуть, и Холт сдавил его горло. Тонкие шестипалые руки бессильно хватали воздух. Холт тряхнул даньлая и сломал ему шею. Он держал в руках дряблый мешок рыжеватого меха.
Холт долго стоял, не отпуская рук, со стиснутыми зубами. Потом медленно разжал пальцы, и труп даньлая, завалившись назад, опрокинул стул.
Перед Холтом вспыхнула картина: ветролом.
Он бросился бежать.

На «Пегасе» имелись и обычные двигатели – на случай, если откажет прыжковый. Стены двигательного отсека представляли собой знакомое сочетание голого металла и панелей компьютера. Даньлайская пушка – длинный цилиндр из металлизированного стекла, с туловище человека в диаметре, стоял в центре, прикрепленный к станине. Цилиндр был до половины наполнен вязкой жидкостью; всякий раз, когда импульс энергии проходил сквозь емкость, жидкость резко меняла цвет. Перед цилиндром стояли четыре пилотских кресла, по два с каждой стороны. Холт с Алейной сидели напротив высокой светловолосой Айрай и Йона Макдональда. Все четверо – в стеклянных коронах, полые стенки которых были заполнены той же жидкостью, что лениво плескалась в цилиндре.
За главным пультом позади Холта Карлос Виллареаль вводил данные из памяти корабельного компьютера. Прыжки были уже рассчитаны. Капитан решил, что нужно посмотреть на улльские звезды. А потом Седрис, и Золотистый Хуул, и еще более далекие. А может быть, даже Престер и Ядро.
Первая остановка планировалась в транзитном порту на планете под названием Бледная Немочь (название на карте означало, что люди там уже бывали). Капитан даже слышал историю о Каменном городе, что древнее самого времени.
За пределами атмосферы ядерные ускорители отключились, и Виллареаль отдал приказ:
– Координаты введены, навигационная система готова. Прыгаем. – Голос его прозвучал менее уверенно, чем обычно, прыгали-то в первый раз.

Темнота и мерцающие цветы, все быстрее вращается звездная россыпь, и Холт в самом ее центре совершенно один – но нет! Вот Алейна и кто-то еще, они все вместе, а вокруг хаос, и огромные серые волны захлестывают их с головой, а лица опаляет огонь, насмешливый и ускользающий, и боль, боль, боль, и они заблудились, и нет в мире ничего надежного, и миновали века, и Холт увидел что-то, он вызывает, подтягивает к себе образ пылающего Ядра, Ядро и чуть в стороне Бледная Немочь, она ускользает, но Холту как-то удается вернуть ее, и он кричит Алейне, и она тоже тянется к ней, и Макдональд с Айрай, и, напрягая все силы, они… 

И запустил даньлайскую пушку.
И вот они снова сидят перед цилиндром. У Холта вдруг заболело запястье, он опустил глаза и увидел поставленную кем-то капельницу. У остальных стояли такие же. Виллареаль исчез.
Дверь открылась, и вошел, улыбаясь и моргая, Сандерленд.
– Слава богу! – сказал пухленький навигатор. – Вы были в отключке три месяца. Я уж думал, нам конец.
Холт снял с головы стеклянную корону и осмотрел ее. Жидкости осталось на донышке. Цилиндр пушки тоже почти опустел.
– Три месяца?
Сандерленд передернул плечами.
– Кошмар. Вокруг корабля – сплошная пустота, ну просто совсем ничего, а мы не можем вас разбудить. Виллареалю досталось – пришлось с вами понянчиться. Если бы не капитан, неизвестно, чем бы все закончилось. Я знаю, что говорили лисюги, но сомневался, сумеете ли нас вытянуть из… оттуда, где мы были.
– Мы прилетели? – спросил Макдональд.
Сандерленд обошел вокруг цилиндра, встал перед пультом Виллареаля и включил экран обзора. На черном фоне горело маленькое желтое солнце. Потом экран заполнила огромная серая сфера.
– Бледная Немочь, – сказал Сандерленд. – Я сверил координаты. Мы прилетели. Капитан уже вышел на связь. Здесь всем заправляют даньлаи, и они разрешили посадку. Время тоже сходится: три субъективных месяца – три объективных месяца, насколько мы могли понять.
– А на обычной тяге? – спросил Холт. – Сколько мы летели бы на обычной?
– Вышло даже лучше, чем обещали даньлаи. Бледная Немочь в полутора годах пути от точки, где мы находились.

Было еще слишком рано, и слишком велика была вероятность того, что седрийцы еще не впали в оцепенение. Но приходилось рисковать. Холт ворвался в первую попавшуюся хижину и ограбил ее подчистую, в лихорадочной спешке ломая и разбрасывая вещи. По счастью, обитатели пузыря уже отключились.
Безотчетно опасаясь встретить лисюгана, как две капли воды похожего на только что убитого, Холт не стал обращаться к скупщикам-даньлаям на главной улице. Вместо этого он отыскал лавчонку грузного слепого линкеллара. Огромные глазищи торгаша давно превратились в гнойники, но это не помешало ему надуть Холта. На всю добычу Майкл выменял только прозрачно-голубой шлем-яйцо и лазер. Оружие его изумило: оно точь-в-точь напоминало лазер Макдональда, вплоть до выгравированного на корпусе герба Финнегана. Но лазер был исправен, а это самое главное.
На улице толпились безработные звездолетчики всех мастей – настал час ежедневного променада. Холт яростно пробивался сквозь толпу к Западному Зрачку, а выбравшись в пустые переулки Каменного города, перешел на ровную трусцу.
Сандерленда дома не оказалось – бродил где-то, производя съемку местности. Холт схватил один из листов и торопливо нацарапал: «Убил лиса. Надо смываться. Спускаюсь под Каменный город. Там безопасно». Потом собрал все остатки провизии – запас недели на две или даже больше, если экономить, – запихнул все в рюкзак, закинул его на плечи и ушел. Лазер надежно покоился в кармане, шлем Холт пристроил под мышку.
Ближайший спуск находился в нескольких кварталах от дома – гигантский штопор винтового пандуса, ввинченный в землю в центре перекрестка. Холт с Сандерлендом часто спускались на первый подземный уровень, куда еще проникал свет. Но и там уже царил сумрак, душный и тоскливый. Во все стороны расходилась сеть тоннелей, не менее запутанная, чем переулки на поверхности. Многие ходы уводили куда-то вниз. Но штопор, конечно, вел еще глубже, а там ответвлялись новые тоннели, и с каждым поворотом становилось все темнее. Обычно туда никто не спускался, а те, кто все-таки отваживался, как капитан, никогда не возвращались. О том, насколько глубоко уходил Каменный город, ходили легенды, но проверить их было невозможно: приборы «Пегаса» на перекрестке Вселенной так и не заработали.
В конце первого полного поворота Холт остановился и надел голубой шлем. Тот оказался тесноват – щиток давил на нос, бока больно прижимали уши. Шлем явно предназначался для ул-менналетов. Впрочем, сойдет: есть отверстие возле губ, так что можно и дышать, и говорить.
Холт подождал, чтобы шлем прогрелся и начал светиться тусклым голубым сиянием. Тогда он пошел дальше, вниз по штопору, в темноту.
Пандус все поворачивал и поворачивал, и на каждом витке от него расходились тоннели, но Холт продолжал спуск и вскоре потерял счет пройденным поворотам. За пределами маленького освещенного пятна чернела кромешная тьма. Тишина и горячий воздух затрудняли дыхание. Но страх гнал Холта дальше, и он не замедлял шагов. Вверху Каменный город был почти пустынен, но не настолько, насколько здесь. Даньлаи в случае необходимости туда приходили. Только внизу Холт мог чувствовать себя в безопасности. Он мысленно поклялся, что не сойдет со штопора, чтобы не заблудиться. Он не сомневался, что именно это произошло с капитаном и его спутниками: они углубились в какой-то тоннель и, не найдя дороги обратно, умерли там от голода. Но с Холтом этого не случится. Недели через две он поднимется на поверхность и пополнит у Сандерленда запасы провизии.
Казалось, он идет вниз по винтовому пандусу уже несколько часов. Он шел и шел вдоль бесконечных стен, окрашенных голубоватым светом его шлема, мимо бесчисленных зияющих ответвлений, разбегавшихся во все стороны, манящих своими широкими черными пастями. Вокруг был только камень. Воздух становился все горячее и тяжелее, вскоре Холт начал задыхаться, но тоннели казались еще более затхлыми. Впрочем, ему было все равно: он туда не собирался.
Наконец Холт достиг конца штопора и оказался перед тройной развилкой. Здесь были три одинаковые арки, вниз уходили три узкие крутые лестницы, изгибаясь так, что увидеть можно было лишь несколько ступеней. У Холта уже гудели ноги. Он сел, разулся и, решив немного пожевать, достал из рюкзака копченое мясо.
Все вокруг было погружено в кромешную тьму, а теперь, когда стихли его шаги, воцарилась еще и полная тишина. Если только… Он прислушался. Да, теперь слышны какие-то звуки, далекие, глухие. Какой-то гул. Холт жевал мясо и продолжал прислушиваться. Наконец он решил, что гул доносится из левого проема.
Доев, Холт облизал пальцы, обулся и встал. Держа лазер на изготовку и стараясь ступать как можно тише, начал медленно спускаться по лестнице.
Винтовая лестница поворачивала еще круче, чем пандус, не имела ответвлений и была очень узкой. Холт едва мог повернуться, зато не боялся заблудиться.
Звук становился громче, и вскоре Холт понял, что это не гул, а скорее вой. Потом что-то изменилось. Холт разобрал едва уловимые стоны и лай.
Лестница сделала последний крутой поворот, и Холт резко остановился.
Он стоял перед окном серого каменного здания странной формы и смотрел на Каменный город. Была ночь, и небо покрывал звездный узор. Внизу, возле восьмиугольного бассейна, шестеро даньлаев окружили седрийца. Они смеялись, заходясь частым истошным лаем, перетявкивались друг с другом и уворачивались от седрийца, если тот двигался с места. Седриец возвышался над ними, недоуменно стеная и раскачиваясь взад-вперед. Его огромные фиолетовые глаза ярко горели, боевые клешни щелкали.
Один из даньлаев медленно обнажил длинный зазубренный нож. Появился второй нож, потом третий, и вот уже вооружились все лисюги. Они пересмеивались между собой. Первый набросился на седрийца сзади, сверкнул серебристый клинок. Из длинного разреза в плоти молочно-белого червяка потекла черная кровь.
Жертва издала душераздирающий стон и неуклюже повернулась к обидчику. Даньлай отпрыгнул в сторону, но боевые клешни в отличие от корпуса действовали несравненно проворнее. Даньлая подбросило в воздух, он засучил всеми четырьмя конечностями и яростно взлаял, но тут клешня сомкнулась, и на землю лисюган упал, уже разрубленный на две половинки. Однако остальные продолжали смеяться как ни в чем не бывало и теснили жертву, кромсая ножами ее тело. Стоны седрийца превратились в вопли. Он снова предпринял выпад, и второй обезглавленный даньлай полетел в бассейн, но двое других уже отсекли извивающиеся щупальца, а пятый по самую рукоять вонзил клинок в раскачивающийся торс. Лисюги впали в неистовство, их визгливый лай заглушил вопли седрийца.
Холт поднял лазер, прицелился в ближайшего даньлая и нажал на спуск. Сверкнул яростный красный луч.
Упала пелена, и все пропало. Холт невольно протянул руку, пытаясь отдернуть занавес. За нишей открылась низкая камера с дюжиной проемов в стенах. Ни даньлаев, ни седрийца. Холт находился глубоко под городом. Подземелье освещалось только фосфоресцирующим шлемом.
Нерешительно, осторожно Холт шагнул в камеру. Половина тоннельных проемов была замурована, остальные зияли мертвой тьмой. Но из одного вдруг повеяло холодом. Холт двинулся по нему и долго шел в темноте. Наконец он попал в поперечную галерею, заполненную красным светящимся туманом, состоявшим, если приглядеться, словно из мельчайших огненных капелек. Прямая, с высокими сводами галерея тянулась вправо и влево насколько хватал глаз, и насколько хватал глаз в нее выходили тоннели, один из которых привел сюда Холта. Всевозможных форм большие и маленькие ходы, ведущие неизвестно куда, и все черные, как смерть.
Холт пометил лазерным лучом пол своего тоннеля, шагнул в теплый красный туман и двинулся по коридору. Туман был густой, но тем не менее сквозь него было все видно. Не видно было лишь конца коридора и не слышно собственных шагов. И никого.
Холт брел и брел, словно в трансе, начисто позабыв о страхе. Внезапно далеко впереди один из тоннельных порталов озарила ослепительная вспышка. Холт бросился бегом, но не успел он пробежать и полпути, как свет погас. И все же что-то манило войти в ту арку.
Тоннель был полон ночи. Холт прошел несколько метров в кромешной тьме и уперся в дверь.
За дверью возвышался снежный сугроб и стоял лес серо-стальных деревьев, опутанных хрупкой ледяной паутиной, настолько тонкой, что даже дыхание могло бы ее растопить. На деревьях ни листочка, только пониже каждой ветки в ветрозащитных складках коры притаились морозостойкие синие цветы. Сияние звезд в морозной черноте неба. А на горизонте – деревянная ограда и каменные перила большого вычурного Старого дома.
Холт долго стоял, смотрел и вспоминал. Порыв холодного ветра швырнул в дверь заряд пушистого снега, и Холт содрогнулся от ледяного прикосновения. Повернувшись, он ушел в красный туман.
Там, где тоннель открывался в галерею, Холта ждал Сандерленд. Черты его лица расплывались в тумане, голос глох.
– Майк! – сказал он, но до Холта донесся лишь слабый шепот. – Ты должен вернуться. Ты нам нужен, Майк. Я не смогу заниматься картой, если ты перестанешь добывать еду, а Алейна и Таккер… Ты обязан вернуться.
Холт покачал головой. Туман загустел и закружился, и грузная фигура Сандерленда потеряла очертания, начала таять. Холт различал уже лишь темный силуэт, а потом туман снова побледнел, и оказалось, что там стоит вовсе не Сандерленд, а хозяин «Ангара». Тварь стояла молча и неподвижно, только подергивались белые щупальца. Она ждала. Холт ждал тоже.
В тоннеле напротив неожиданно проснулось и замерцало тусклое пламя. Две светящиеся волны беззвучно покатились в обе стороны коридора. Минуя каждое новое устье тоннеля, волны словно поджигали его, и зев арки начинал светиться где тускло-красным, где бело-голубым, где приветливо-желтым, как свет родного Солнца, огнем.
Хозяин «Ангара» повернулся и величественно поплыл вдаль по коридору. Колыхались и дрожали иссиня-черные валики жировых складок, только мускусного запаха Холт не чуял – его поглотил туман. Холт, все еще с лазером в руке, пошел следом.
Потолок поднимался все выше и выше, ниши тоннелей становились шире. На глазах у Холта галерею пересекло морщинистое пятнистое существо, очень похожее на хозяина «Ангара».
Мускусное чудовище остановилось перед входом в полукруглый черный тоннель вдвое выше Холта. Хозяин «Ангара» ждал. Холт поднял лазер и вошел. Тут оказалось второе окно или, может быть, экран. По ту сторону круглого хрустального иллюминатора бесновались вихри хаоса. Холт всматривался, пока у него не заболела голова, и тут сквозь вихри проступило изображение. Если его можно было так назвать. Четыре даньлая с трубчатыми коронами на головах сидели кружком перед своим цилиндром. Только… только… изображение расплывалось, двоилось. Призраки, мираж, копия, почти совпадавшая с первичным изображением, но не полностью, а словно двойное отражение в прозрачном стекле. Потом возникло третье отражение, четвертое, и вдруг, как в двух зеркалах, поставленных друг против друга, картинки побежали вдаль. Ряды даньлаев, сливаясь, расплываясь, становясь все меньше и меньше, терялись в бесконечности. Одновременно – или нет, почти одновременно; копии повторяли движения прообраза с запаздыванием – лисюги сняли свои опустевшие короны, переглянулись и принялись смеяться. Они смеялись, хохотали безудержным лающим смехом, они смеялись, смеялись, смеялись, и безумный огонь горел у них в глазах, лисюги сгибались пополам и корчились от смеха и никогда еще не казались Холту такими звероподобными и хищными.
Холт вышел в коридор. Хозяин «Ангара» терпеливо дожидался перед порталом. Холт снова последовал за ним.
Теперь им попадались и другие существа, Холт смутно видел их, спешащих сквозь красную мглу. Чаще всего встречались собратья его провожатого. Но Холт заметил и одного даньлая – лисюган бродил как потерянный и слепо тыкался в стены. Какие-то полустрекозы бесшумно скользили над головой, мелькнула долговязая тощая тварь, окруженная мерцающей пеленой, были и другие, кого Холт скорее ощущал шестым чувством, чем воспринимал зрением и слухом. Важно шествовали некие лоснящиеся двуногие обладатели воротников из костяных пластин, за ними по пятам грациозно семенили гибкие четвероногие в мягких серых шкурках, с влажными глазами и удивительно умными мордочками.
Потом Холту показалось, будто он заметил человека в мундире и фуражке, мрачнолицего, с благородной осанкой. Холт бросился к нему, но светящийся туман сбил его с толку, и человек пропал из виду. Когда Холт вернулся, хозяин «Ангара» тоже исчез.
Холт метнулся в ближайший тоннель. Там, как и в самом первом, была дверь. За дверью вздымался горный кряж, обрамляющий суровую знойную долину, покрытую сетью трещин, словно вымощенную обожженным кирпичом. Посреди пустыни лежал город – нагромождение прямоугольных коробок, окруженное меловыми стенами. Совершенно мертвый город, но Холт почему-то сразу узнал его. Каин нарКармиан часто рассказывал о городах, построенных хрангами на истерзанных войной планетах по пути от Окраины к Старой Земле.
Холт нерешительно протянул руку вперед и сразу же отдернул. За порогом было пекло. Значит, это не экран, так же, как пейзаж Имира.
Вернувшись в галерею, Холт постоял, пытаясь осмыслить увиденное. Коридор тянулся в обе стороны до бесконечности, из тумана в гробовом молчании выплывали и вновь растворялись существа, подобных которым Холту еще не доводилось видеть. Он знал, что где-то здесь и капитан, и Виллареаль, и Сьюзи Бинет, а может быть, и другие… Или… или они были здесь раньше, а теперь уже где-то в другом месте. Возможно, родной дом тоже их позвал через каменный портал, и они откликнулись на зов, ушли и не вернулись. Интересно, размышлял Холт, можно ли вернуться, шагнув за порог?
Снова показался давешний даньлай – теперь он полз, и Холт понял, что это древний старик. По тому, как лисюган окапывал дорогу, стало ясно, что он действительно слеп, хотя глаза его выглядели вполне здоровыми. Холт решил понаблюдать и проследить за кем-нибудь из призрачных прохожих. Многие проходили в двери и впрямь оказывались в тех мирах и уходили в глубь страны. А сами дали… Холт видел улльские планеты во всем их усталом великолепии, где ул-менналеты стекались в свои капища и поклонялись ул-найлетам… Он видел беззвездные ночи Темного Рассвета на самой Окраине и тамошних мечтателей, тенями бродивших в ночи… И Золотистый Хуул – он все-таки существовал, хотя и не такой великолепный, как в легендах… И корабли-призраки, выныривающие из Ядра, и крикунов с черных миров Дальней Ветви, и древние цивилизации, что заперли свои звезды в сферические оболочки, и тысячу миров, что и во сне-то не приснятся.
Холт бросил слежку за молчаливыми путешественниками, решив разведывать тоннели самостоятельно, и вскоре обнаружил, что пейзажи миров изменчивы. Стоя перед квадратным порталом, выходящим на равнины ай-Эмерела, он вдруг снова вспомнил старого Каина, который и правда полетал немало, но все же недостаточно. Перед порталом высились башни Эмерела, и Холту захотелось рассмотреть их поближе, как вдруг пейзаж подернулся пеленой, и снова портал открылся прямо в башню. Рядом снова возник хозяин «Ангара», материализовавшись так же внезапно, как когда-то в своем заведении. Холт всмотрелся в безликую тушу, потом положил лазер на пол, снял шлем (как странно: шлем перестал светиться, почему Холт раньше этого не заметил?) и шагнул вперед.
Он оказался на балконе, прохладный ветер ласкал лицо. Прислонившись спиной к черному эмерельскому металлу, он смотрел на оранжевый закат. На горизонте высились другие башни, и Холт знал, что каждая – это город для миллиона жителей. Но на таком расстоянии они выглядели словно длинные черные иглы.
Планета. Планета Каина. Наверное, она сильно изменилась с тех пор, как Каин видел ее последний раз, лет двести тому назад. Интересно, насколько сильно. Впрочем, скоро Холт это узнает.
Повернувшись, чтобы войти в башню, Холт пообещал себе, что вернется, найдет Сандерленда, Алейну и Таккер-Рея. И пускай внизу их ждут кромешная тьма и ужас, но Холт отведет их домой. Да, он это сделает. Но сначала ему хотелось взглянуть на ай-Эмерел, и на Старую Землю, и на мутантов Прометея. Да.
Но он вернется. Потом. Чуть позже.

В Каменном городе время течет медленно, а внизу, где Строители соткали сеть пространства-времени, – еще медленнее. Но все же течет, течет неумолимо. От гигантских серых зданий остались одни развалины, рухнула башня-гриб, пирамиды рассыпались в прах. От улльского ветролома не осталось и следа, и вот уже тысячу лет здесь не приземлялся ни один корабль. Ул-менналеты, их совсем мало, робко жмутся в тень, всюду сопровождаемые прирученными панцирными прыгунами. Даньлаи, что при помощи своих цилиндров несколько тысячелетий скакали с планеты на планету, скатились к насилию и анархии, креши сгинули совсем, линкеллары порабощены, и только корабли-призраки по-прежнему беззвучно скользят среди звезд.
Солнце перекрестка Вселенной меркнет.
В пустынных тоннелях под руинами Холт идет от звезды к звезде.

Чикаго, ноябрь 1974 г. 

Песчаные короли

Саймон Кресс коротал одиночество в видавшей виды усадьбе, затерянной среди каменистых холмов, километрах в пятидесяти от города. Соседей поблизости не водилось, так что, случись ему неожиданно отлучиться по делам, и домашних любимцев оставить на попечение некому. Сокол-стервятник проблемы не представлял, – он свил себе гнездо на заброшенной колокольне и имел привычку кормиться самостоятельно. Шаркуна Кресс попросту выгонял из дома – пусть сам о себе позаботится; маленькое страшилище вполне сносно перебивалось, поедая мелкую живность, шныряющую среди камней, улиток или птичек. А вот с аквариумом, где обитали самые настоящие, привезенные с Земли пираньи, приходилось повозиться. В конце концов Кресс приноровился бросать им здоровенный шмат сырой говядины: если отлучка его затянется против ожидаемого, пираньи вполне могли подзакусить и друг дружкой. Они и раньше преспокойно так поступали. Кресса это здорово забавляло.
К сожалению, на сей раз задержаться пришлось значительно дольше, чем планировалось. Когда он вернулся, мертвы были все рыбы до единой, и сокол-стервятник тоже погиб – чертов шаркун ухитрился вскарабкаться на колокольню и слопал птаху. Кресс здорово разозлился.
На следующий день он уселся в глайдер и полетел в Асгард – неблизкий путь, километров двести. Асгард – самый крупный на Бальдре город, и космопорт там – тоже самый старый и большой на всей планете. Крессу нравилось пускать приятелям пыль в глаза, демонстрируя им необычных, занятных и дорогих зверьков, – ну а купить их было проще всего, разумеется, в Асгарде.
Но на сей раз ему не повезло. «Ксенолюбимцы» закрылись на переучет, зооторговец Т’Этеран попытался впарить ему очередного ястреба-стервятника, а в «Неведомых водах» не нашлось ничего экзотичнее тех же пираний, акул-светляков да паукообразных кальмаров. Кресс уже держал их в свое время; теперь хотелось чего-нибудь новенького, из ряда вон выходящего.

Ближе к вечеру он понял, что слоняется по Радужному бульвару в поисках новых мест, ранее не удостаивавшихся его внимания. Улица, прилегающая к космопорту, была тесно заставлена рядами магазинов, торговавших импортным товаром. Большие сетевые торговые центры щеголяли огромными витринами, – там на мягких подушках, в обрамлении богатых темных драпировок, разложены были драгоценные инопланетные артефакты, манившие войти и насладиться тайнами, сокрытыми внутри. А поодаль теснились маленькие лавочки – неказистые, убогие, с прилавками, заваленными множеством безделушек со всех концов Вселенной. Кресс попытал счастья и в тех и в других – безуспешно.
А потом он набрел на нечто неожиданное…

Магазинчик у самого порта – странно, раньше Кресс там ни разу не бывал – занимал маленькое, скромное одноэтажное строение, приткнувшееся меж наркобаром и обителью священных блудниц – «Храмом Тайных сестер». Еще десяток-другой шагов – и Радужный бульвар становился сомнительным районом, зато сам магазин смотрелся необычно. Притягательно.

В витринах, казалось, клубился дым – то бледно-алый, то, миг спустя, светло-серый, словно обычный утренний туман, а то вдруг пронизанный снопами золотых искр. Дым расползался, вздымался, стлался и точно сиял изнутри неким собственным светом. Кресс бросил взгляд на предметы за стеклом – механизмы, произведения искусства, что-то еще, совершенно непонятное, – однако толком рассмотреть ничего не сумел. Туман мерцал, обволакивая их, – рассеивался, позволяя взглянуть на ту или иную вещь, и снова скрывал все. Это заинтриговывало.

Кресс смотрел – а дым меж тем начинал собираться в буквы. Слово, за ним еще и еще… Кресс стоял и читал.
«Во и Шейд. Импортные товары. Артефакты. Предметы искусства. Животные. И прочее».

Буквы исчезли. Сквозь туман Крессу почудилось, что в магазинчике что-то движется. Он не мог удержаться, – а ведь в рекламе еще упоминалось о «животных»! – перебросил через руку плащ-пылевик и вошел.

Сначала он почувствовал себя совершенно дезориентированным, – казалось, внутри магазин много больше, чем можно было бы судить, исходя из, мягко выражаясь, скромных размеров дома, в котором он находился. Неяркое освещение, покой, уют. Потолок – звездная панорама, изукрашенная спиральными туманностями, весьма реалистичная, темная и красивая. Прилавки слегка поблескивают, в самый раз, чтоб представить в наиболее выгодном свете разложенные под стеклом товары. По полу, на манер ковра, стелется, опять же, туман, – порой он доходит до самых колен, но отступает, свиваясь клубами, стоит только шагнуть.

– Чем могу вам помочь?
Она точно поднялась из глубин тумана, высокая, худая и бледная, в облегающем сером эластичном комбинезоне и странной маленькой шапочке, небрежно сдвинутой на затылок.
– Вы Во или Шейд? – полюбопытствовал Кресс. – Или так, продавщица?
– Джала Во, к вашим услугам, – ответила женщина. – Шейд покупателей не обслуживает, а продавцов мы и вовсе не держим.
– А у вас изрядное заведение, – заметил Кресс. – Странно, что я раньше о вас не слышал.
– Мы совсем недавно открылись на Бальдре, – объяснила женщина, – зато на других планетах филиалов у нас хватает, поверьте. Что бы вам хотелось приобрести? Произведение искусства, наверное? Вы похожи на коллекционера. Могу предложить совершенно прелестные хрустальные статуэтки с планеты Нор Т’алуш.
– Спасибо, не стоит. – Кресс поморщился. – Хрустальных статуэток у меня хватает. Я, собственно, собирался взглянуть на ваши живые игрушки.
– Животные?
– Точно.
– Инопланетные?
– Верно подмечено.
– Мы располагаем превосходным подражателем с Мира Селии. Умненький, похож на обезьянку. Он научится не только говорить, но и, со временем, копировать ваш голос, интонации, жесты, даже выражение лица…
– Мило, – согласился Кресс, – и банально до одури. Не люблю я, знаете ли, миленьких банальностей, госпожа Во. Мне подавай что-нибудь экзотическое, необыкновенное, и малосимпатичное. От хорошеньких зверьков меня с души воротит. Сейчас, к примеру, у меня живет шаркун с планеты Кото, дорогой, как черт-те что. Знаете, чем я его время от времени угощаю? Выводками новорожденных котят, от которых отказываются хозяева. Вам ясны, сударыня, мои вкусы и пристрастия?
– Господин, – загадочно улыбнулась Во, – вы содержали когда-нибудь животное, которое бы вас боготворило?
– Сплошь да рядом, – ухмыльнулся Кресс. – Но мне вовсе не нужно, чтоб меня обожали. Позабавиться – это да, и не больше.
– Нет. Вы не поняли, – улыбка Во сделалась еще загадочнее, – я имею в виду не обожание. А именно обожествление. В прямом и буквальном смысле слова.
– О чем это вы толкуете?
– Пожалуй, у нас найдется кое-что подходящее для вас, – кивнула Во. – Следуйте за мной.

Он прошел следом – за сияющие прилавки, и дальше, по длинному, утопающему в тумане коридору под искусственными звездами, за дымную стену, отделявшую часть магазина, и наконец они остановились перед большим ящиком из прозрачного пластика. «Аквариум, что ли?» – успел подумать Кресс.
Во поманила, – он подошел ближе и понял свою ошибку. Не аквариум. Террариум. Внутри – миниатюрная искусственная пустыня, метра два в квадрате. Светлый песок посверкивает багрянцем под мрачноватым светом. Высятся скалы, базальтовые, кварцевые, гранитные. А в каждом из углов стоит замок.

Кресс заморгал, всмотрелся пристальнее и поправил себя – нет, замков оказалось лишь три, четвертый же, разрушенный, густо покрытый трещинами, лежал в унылых руинах. Прочие же, грубоватые, однако в отличном состоянии – были выстроены из камня и песка. Крошечные создания сновали среди округлых портиков, пробегали по стенным бойницам и башенным площадкам. Кресс прильнул лицом к прозрачному пластику.
– Насекомые? – спросил он неуверенно.
– Нет, – возразила женщина. – Много, много более сложная форма жизни. И много более разумная, кстати. В разы и разы умнее, чем ваш нелепый шаркун. Их называют песчаными королями.
– Насекомые, как есть, – нахмурившись, Кресс с презрением отвернулся от террариума.
– Плевать мне, насколько сложные. И помилосердствуйте, не надо пудрить мне мозги насчет их высокого интеллекта. Эти тварюжки попросту слишком малы, чтоб иметь мозг в незачаточном состоянии!
– Разум у них коллективный, – равнодушно сказала Во. – В данном случае на каждый замок приходится один коллективный разум. Сейчас в террариуме три живых обитателя, четвертый мертв. Видите, его замок разрушен?
Кресс снова покосился на террариум:
– Общее сознание, да? Любопытно… Но, – он нахмурился вновь, – по сути, это попросту муравейник-переросток, не больше. Я-то надеялся на что-нибудь поинтереснее.
– Они ведут войны.
– Войны? Гм… – Кресс взглянул на террариум с новым интересом.
– Всмотритесь – что, замечаете разницу в цветах? – Во указала на созданий, торопливо пробегавших по ближнему замку. Одно как раз суетилось на крепостной стене, и Кресс мог разглядеть его подробнее. Что ни говорите, а похоже на насекомое – приблизительно с его ноготь, шесть конечностей, шесть крошечных глазок, разбросанных по всему телу. Грозные жвалы беззвучно, но явственно пощелкивают, две длинные, изящные антенны причудливо изгибаются в воздухе. Антенны, жвалы, глаза, конечности были черны как смоль, но основным цветом – цветом хитинового панциря – оставался, несомненно, пламенно-рыжий.
– Типичные насекомые, – заупрямился Кресс.
– Нет, они не насекомые, – терпеливо сказала Во. – Панцирный экзоскелет сбрасывается, когда песчаные короли достигают своего природного размера… если достигают, конечно. В вольере подобного размера, кстати, подобное невозможно.
Она мягко взяла Кресса под руку и подвела к другому углу террариума, к следующему замку:
– Взгляните теперь на эти цвета.
Он всмотрелся. Цвета оказались и впрямь другие: у здешних песчаных королей хитиновые панцири были кроваво-красные, а жвалы, антенны и ножки – ярко-желтые. Кресс покосился в дальний, третий угол, – обитатели последнего замка были белыми в красную полоску.
– Гм, – повторил он.
– Повторюсь, они ведут войны, – сказала Во. – Даже вступают в союзы и заключают между собой договоры. Четвертый замок в террариуме уничтожен союзом трех других. Черные слишком расплодились, – вот остальные и объединились, чтобы их истребить.
– Забавно, не поспоришь, – стоял на своем Кресс, – да ведь и обычные насекомые тоже между собой воюют!
– У насекомых нет религии, – усмехнулась Во.
– Чего-чего?
Во кивнула в сторону замка. Кресс проследил за ее взглядом. На стене самой высокой из башен было вырезано в камне женское лицо!
– Да, но… каким образом?
– Я спроецировала в террариум свой голографический портрет и оставила на несколько дней. Лик Божий, понимаете? Я кормлю их, я постоянно рядом. Песчаные короли обладают рудиментарными зачатками псионических способностей. Телепатия, хотя и в слабой форме. Они ощущают мое сознание и поклоняются мне, украшая изображением моего лица свои постройки. Глядите – вот, на каждом замке.
Так оно и было.

Вырезанное на стене лицо Джалы Во, хранящее серьезное и спокойное выражение, поражало сходством с оригиналом. Кресс невольно подивился мастерской работе.
– Как им это удается?
– Их передние конечности, в сущности, – две пары рук. У них имеется даже нечто вроде пальцев, три маленьких гибких отростка. И они отлично умеют сотрудничать, хоть в строительстве, хоть в бою. К тому же все рабочие особи одного окраса обладают единым разумом, – помните?
– Расскажите-ка поподробнее, – потребовал Кресс.
Во безмятежно улыбалась:
– В замке обитает матка. «Матка» – мое собственное название для их повелительницы, шутливое, если угодно. Это существо – одновременно и мать своих подданных, и их единая пищеварительная система. Она женского пола, большая, с ваш кулак, неподвижная. В сущности, «песчаные короли» – неверное имя. Рабочие особи – крестьяне и воины, а правит ими королева. Но и подобное определение, конечно, тоже ошибочно. Если воспринимать каждое племя песчаных королей как единое целое, то каждый из замков – это одно бесполое существо.
– А чем они питаются?
– Рабочие особи едят уже готовую к употреблению пищу, которую получают в замках. Пищу между ними распределяет матка – она перед тем по несколько дней ее переваривает. Переваривать пищу самостоятельно песчаные короли не способны, так что гибель матки означает и смерть всех ее подданных. Ну а сама королева… она ест все, что угодно. Дорого вам ее питание не обойдется. Достаточно будет и объедков с вашего стола.
– А как насчет живого корма? – поинтересовался Кресс.
– Матка совершенно спокойно ест рабочих особей из вражеских замков, – пожала плечами Во.
– Заинтриговать меня вам удалось, – сознался Кресс, – жаль только, слишком уж они маленькие.
– Ваши могут вырасти и крупнее. Эти песчаные короли малы, потому что невелик их вольер. Они, кажется, способны регулировать свой рост в соответствии с размерами жизненного пространства. Пересели я их в другой террариум, побольше, они снова стали бы расти.
– Ну-ну. Ладно, у меня свободный аквариум имеется, после пираний остался, – он вдвое больше этой вашей штуки. Если его вычистить, насыпать туда песку…
– Во и Шейд берут подготовку среды обитания бестий и установку вольера на себя. Мы сделаем это с удовольствием.
– Разумеется, – заявил Кресс, – я рассчитываю получить четыре целых и невредимых обитаемых замка.
– Разумеется, – кивнула Во.
Тут уж пришло время торговаться…

Через три дня Джала Во прибыла в загородное поместье Кресса в сопровождении предварительно усыпленных песчаных королей и команды рабочих, занимавшихся установкой и подготовкой вольера. Все ее ассистенты были инопланетянами, причем Кресс подобных им сроду не видывал – приземистые, коренастые, двуногие и четырехрукие, с выпученными многофасеточными глазами. Кожа, грубая и шероховатая, собиралась в самых неожиданных местах в рога, бугры и отростки, – но силы им было не занимать, и работали они быстро и умело. Во отдавала приказы на красивом напевном языке, неизвестном Крессу.
К концу дня все было закончено. Бывший аквариум пираний переместили в центр огромной гостиной, расставили вокруг мягкие сиденья для удобства зрителей, сам стеклянный ящик выскребли дочиста и на две трети наполнили песком и камнями. Потом установили специальную осветительную систему, одновременно и создающую тусклый красноватый свет, идеальный для песчаных королей, и способную служить проектором для трансляции в вольер голографических изображений. Верх прикрыли надежной крышкой из прозрачного пластика со встроенным приспособлением для подачи пищи.
– Таким образом вы сможете кормить песчаных королей без необходимости открывать террариум, – объяснила Во. – Нельзя давать рабочим особям ни единого шанса на побег.
Также крышка содержала устройства для климатического контроля и конденсаторы для поддержки внутри определенного уровня влажности воздуха.
– Им требуется сухость, но не чрезмерная, – сказала Во.
Наконец один из четырехруких монтажников забрался внутрь террариума и выкопал по углам четыре глубокие ямы. Товарищ передал ему спящих маток – он вытаскивал их поочередно из переносных криогенных камер.
Смотреть было особенно не на что – бесформенные куски жилистого, не первой свежести мяса с большим ртом на каждом, решил втихомолку Кресс.
Каждую матку инопланетянин зарыл в одном из четырех углов вольера, после чего монтажники собрали инструменты и направились к выходу.
– Тепло разбудит маток, – сообщила Во. – Примерно через неделю они выведут рабочие особи и те выкарабкаются на поверхность. Постарайтесь давать им как можно больше еды – песчаным королям, пока они у вас попривыкнут и освоятся, понадобится много сил. Полагаю, недели через три они примутся возводить замки.
– А как насчет моего лица? Лицо мое они когда вырежут?
– Через месяц или около того включите голограмму, – наставительно сказала Во, – и наберитесь терпения. Если возникнут какие-то вопросы, звоните, не стесняйтесь. Во и Шейд неизменно к вашим услугам.
Она коротко кивнула и удалилась.

Кресс вернулся к аквариуму. Закурил сигаретку с марихуаной, затянулся. Маленькая пустыня была тиха и недвижима. Он нетерпеливо побарабанил пальцами по прозрачному пластику и насупился.
На четвертый день Крессу показалось, будто глубоко в песке, далеко от поверхности, он заметил некое движение – что-то там будто еле уловимо шевелилось. На пятый день он увидел своего первого песчаного короля – одинокого и белого. На шестой насчитал уже добрый их десяток, белых, красных и черных. Оранжевые запаздывали. Он бросил в вольер через приспособление для кормления полтарелки полусгнивших объедков. Песчаные короли незамедлительно учуяли пищу, торопливо бросились к ней, старательно растащили куски по своим углам. Драки за еду не случилось, что здорово разочаровало Кресса, однако по зрелом размышлении он решил: ничего, еще не вечер, все впереди.
Оранжевые объявились на восьмой день, остальные песчаные короли к тому времени уже таскали на себе камушки, возводили первые, грубые еще укрепления. Воевать по-прежнему и не думали. Выросли пока лишь вполовину тех, кого Кресс видел в магазине Во и Шейда, но вроде бы увеличивались в размерах с изрядной скоростью.
К середине второй недели они приступили к строительству замков. Отлично организованные отряды рабочих особей волокли к своим углам тяжелые обломки гранита и песчаника, а другие отряды уже сгребали, при помощи жвал и отростков на передних конечностях, горки песка. Кресс раздобыл увеличительный прибор для наблюдения вроде очков и теперь преспокойно наблюдал за работой песчаных королей, в какой бы дальний краешек вольера те ни забились. Он бродил у высоких стеклянных стен террариума, снова и снова, и смотрел, смотрел… Это было захватывающе.
Сами замки, на его вкус, смотрелись простовато и неказисто, – и тут у него возникла идея. Назавтра же он подбросил в террариум, во время кормления, горсточку осколков обсидиана и разноцветных, ярких стеклышек. Несколько часов спустя они уже были вправлены в замковые стены.
Черные закончили свой замок раньше других, за ними последовали крепости белых и красных. Рыжие, по своему обыкновению, припозднились. Кресс взял за обыкновение обедать в гостиной – ел, сидя на пуфике у вольера, и наблюдал. По его прикидкам, первая война должна была разразиться с минуты на минуту.
Его постигло разочарование: дни тянулись за днями, замки становились все выше и эффектнее, и Кресс уже отрывался от лицезрения террариума, только чтобы сходить в туалет или ответить на срочный деловой звонок, – а песчаные короли и не помышляли о войне. Он начинал злиться по-настоящему.
В конце концов Кресс прекратил подачу пищи.

Два дня спустя после того, как с пустынных небес перестали падать объедки, четыре черные рабочие особи окружили одну рыжую, схватили и унесли на съедение своей матке. Сначала, правда, пленного искалечили – оторвали у него жвалы, вырвали антенны, руки и ноги, и только потом потащили во тьму за главными воротами миниатюрного замка. Обратно, конечно, он не вернулся, – зато через час больше сорока рыжих воинов промаршировали по песку и атаковали угол черных. Черные, выскочившие из темных замковых переходов им навстречу, далеко превосходили числом нападавших; после короткого и жестокого боя вторжение было отбито. Мертвых и умирающих недругов тоже уволокли на корм черной королеве.
Кресс, задыхавшийся от восторга, справедливо признал себя гением.

На следующий день, когда он бросил в вольер еду, за право обладания ею разыгралась настоящая трехсторонняя битва, – решительную победу одержали белые.
Отныне войны уже не прекращались…

Примерно через месяц после того, как Джала Во привезла в имение песчаных королей, Кресс включил голопроектор, и внутри вольера возникло его лицо. Оно медленно и неуклонно вращалось, упираясь невидящим взором то в один, то в другой замок, – Кресс нашел сходство голограммы с собой вполне удовлетворительным: крупный веселый рот изгибается в лукавой усмешке, полные щеки, искрящиеся голубые глаза, седые волосы тщательно завиты по последней моде и расчесаны на косой пробор, брови тонко выщипаны.
Очень скоро песчаные короли принялись за работу, и пока образ Кресса сиял им с небосвода, он кормил их вволю. Войны на время прекратились, – всю энергию его маленькие подданные направили на создание портретов своего божества.

На стенах замков медленно, но верно вырисовывались копии его лица.

Поначалу Крессу казалось, будто все его изображения похожи одно на другое, как две капли воды, – однако работа длилась и длилась, и постепенно Крессу, наблюдавшему за изменениями в каменных лицах, делалась очевидной разница и в технике, и в манере исполнения. Интереснее всех вышло у красных – они даже использовали крошечные обломки сланца, чтоб вернее передать седину его волос. Идол белых выглядел юным и задорным, а божественный лик, сотворенный черными, на первый взгляд до последней черточки повторявший прочие два, сразу же завораживал выражением мудрости и добросердечия. Последними – как, впрочем, и обычно – закончили рыжие, да и вышло у них хуже всех. Не пошли их народцу на пользу войны – даже замок их выглядел жалко, совестно сравнивать с остальными. Вот и лик своего бога изобразили грубо, почти карикатурно, и, похоже, улучшать его рыжие не собирались. Кресса подобное небрежение возмутило, – но что тут поделаешь?

Когда все песчаные короли закончили работу над порт-ретами Кресса, он выключил проектор и решил: пора задавать вечеринку. Приятели, несомненно, впечатлятся. Он даже небольшую войну может для них устроить, пожалуй… Кресс, мурлыча себе под нос веселенький мотивчик, принялся составлять список гостей.

Вечеринка имела бешеный успех.
Кресс пригласил тридцать гостей – несколько близких друзей, вполне разделявших его вкусы и устремления, с полдюжины бывших любовниц, а в основном – сборную солянку конкурентов по бизнесу и соперников по светским успехам, уж они-то никак не могли себе позволить отклонить приглашение противника. Он понимал – многих его песчаные короли разозлят, некоторым внушат отвращение. Собственно, на это он и рассчитывал, искренне полагая неудачными вечеринки, с которых ни единый гость не уходил, гневно хлопнув дверью.
Повинуясь минутному капризу, он включил в список и Джалу Во и, оставляя приглашение у нее на автоответчике, прибавил:
– Можете, если угодно, и Шейда с собой прихватить!
Совершенно неожиданно для него Во перезвонила и ответила согласием:
– Шейд, к сожалению, посетить вас не сможет. Он не любитель светских развлечений. А я приеду – жду не дождусь взглянуть, как поживают у вас мои песчаные короли.
Кресс заказал изысканное и обильное угощение. Когда же смолкли застольные разговоры, а большинству гостей уже основательно врезало по мозгам вином и сигаретами с марихуаной, он вызвал общий шок, собственноручно собрав объедки с чужих тарелок в большую миску.
– Все сюда, – командовал Кресс весело. – Позвольте представить вам моих новых домашних зверушек.
Дирижируя миской, он направился во главе приглашенных в гостиную.

Песчаные короли превзошли самые смелые ожидания Кресса, – он, на всякий случай, два дня перед вечеринкой морил их голодом, что привело тварей в самое что ни на есть боевое настроение. Гости, нацепив на глаза заботливо приготовленные хозяином увеличительные приборы, плотным кольцом обступили террариум, и песчаные короли вступили в жестокую схватку за драгоценные объедки. К тому времени как сражение закончилось, он насчитал почти шесть десятков павших рабочих особей. Большую часть еды захватили красные и белые, совсем недавно заключившие союз.
– Кресс, ты отвратителен, – выплюнула Кэт М’Лейн. Когда-то, года два назад, они жили вместе, но недолго, – слезливая сентиментальность этой барышни едва не свела его с ума. – Дурой я была, когда решила к тебе приехать. Надеялась – может, ты изменился, может, у тебя совести извиниться хватит.
Она до сих пор не простила ему нелепую историю, когда шаркун слопал ее обожаемого, очаровательного щеночка.
– Не смей больше никогда меня приглашать, Саймон, слышишь?!
И Кэт вихрем вылетела из гостиной, сопровождаемая нынешним возлюбленным и преследуемая хором ехидных смешков.
Остальные гости так и забросали Кресса вопросами.
Откуда взялись песчаные короли? – хотелось им знать. Из фирмы импортных товаров Во и Шейда, отвечал он, вежливо указывая на Джалу Во, которая весь вечер держалась в стороне от прочих, тихая и молчаливая.
Почему они украшают свои замки его изображениями?
– Потому, что я податель всех их земных благ, неужели вы сомневались?
Подобная ремарка вызвала новый взрыв саркастического хохота.
А еще сражаться они собираются?
– Конечно, собираются. Не сегодня, правда, но вы не беспокойтесь, будут и другие вечеринки.

Джад Раккис, ксенолог-любитель, завел речь о прочих общественных насекомых и войнах, которые те ведут.
– Эти твои песчаные короли, в общем, занятные ребята, однако ничего особенного в них нет. Почитал бы ты хоть про земных муравьев-солдат, к примеру, – чем они хуже?
– Песчаные короли не насекомые, – резко возразила Джала Во. Впрочем, Джада уже несло на всех парусах, не заткнуть, и на ее замечание никто из гостей даже тени внимания не обратил, один Кресс виновато ей улыбнулся и пожал плечами.

Малада Блэйн внесла предложение устроить в следующий раз, как начнется война, своеобразный тотализатор для наблюдателей. Последовал живой и бурный спор о правилах и условиях заключения пари, и обсуждение затянулось почти на час. Наконец гости принялись потихоньку разъезжаться.
Джала Во задержалась последней.
– Итак, – похвастался Кресс, стоило им остаться наедине, – мои песчаные короли, похоже, фурор производят.
– Да, они поживают неплохо, – согласилась Во, – и уже выросли гораздо крупнее моих.
– Угу, – сказал Кресс, – все, кроме рыжих.
– Я тоже заметила, – ответствовала Во, – их и самих меньше, и замок у них плохонький.
– Ну, кому-то суждено выигрывать, а кому-то – оставаться в проигрыше, – заметил Кресс. – Рыжие и вывелись последними, и отстроились… за что, в общем, и пострадали.
– Простите, – взглянула на него Во, – однако я вынуждена спросить: вы их достаточно хорошо кормите?
Кресс пожал плечами:
– Иногда заставляю посидеть на диете. Они от этого энергичнее делаются.
– Нет никакой необходимости, – прищурилась Во, – морить их голодом. Пускай затевают войны, когда самим понадобится, по собственным причинам. Воевать – в их природе, и вы увидите изумительные конфликты, сложные, неоднозначные. А постоянная вражда из-за банального голода принижает их, она груба и безыскусна.
Раздражение, написанное на лице Во, заинтересовало Кресса.
– Вот что, дорогуша, вы в моем доме, и здесь только мне судить, что кого принижает. Я кормил песчаных королей именно так, как вы советовали, – мерзавцы не желали сражаться.
– Следовало набраться терпения.
– Еще чего, – бросил Кресс. – Я им хозяин, их бог, между прочим. С какой мне радости считаться с их желаниями? Они, на мой взгляд, недостаточно часто воевали, вот я и подкорректировал ситуацию.
– Понятно, – сказала Во. – Очевидно, мне следует обсудить данное положение вещей с Шейдом.
– Это не его дело! – взорвался Кресс. – Да и не ваше тоже!
– В таком случае разрешите откланяться, и спокойной вам ночи, – голос Во звучал отрешенно, но прощальный взгляд, которым она одарила его, запахивая манто, был преисполнен неодобрения. – И… всмотритесь в свои лица, Саймон Кресс. Наблюдайте за лицами.
Она уехала.

Изумленный до крайности, он побрел назад, к вольеру, и склонился над замками. Лица как лица, каждое – на том же месте, где и было. Хотя, хотя… он ухватил увеличительные очки, водрузил их на нос и на несколько бесконечных мгновений погрузился в изучение. Даже при самом пристальном наблюдении понять, что в точности произошло, оказалось непросто. Но ему показалось, будто выражение лиц неуловимо изменилось – улыбка то ли сделалась чуть кривее, чуть более жестокой и насмешливой? Все равно: если перемена и была, то самая незначительная, а была ли она вообще? Кресс списал увиденное на разыгравшуюся мнительность и дал зарок – никогда больше не приглашать Джалу Во на свои сабантуйчики.

Прошло несколько месяцев, Кресс и с десяток его ближайших приятелей раз в неделю устраивали, как они выражались, «игру в войнушку». Теперь, когда первоначальное увлечение Кресса песчаными королями прошло, он проводил у вольера все меньше времени, – закрутился в делах и светской жизни, – но изредка они с друзьями все же встречались посмотреть битву-другую. Подданных своих он держал в ежовых рукавицах, постоянно на грани голода. На рыжих песчаных королей подобная жизнь произвела печальный эффект: число их до того явно сократилось, что Кресс даже подумывал, не случилось ли чего с маткой. Но остальные чувствовали себя отлично.
Иногда по ночам терзаемый бессонницей Кресс брал бутылку вина и отправлялся в гостиную, освещенную лишь мрачноватым красным сиянием миниатюрной пустыни. Он пил и смотрел – часами, в полном одиночестве. Где-нибудь точно происходила драчка, а если не случалось ни одной, так ее всегда можно было спровоцировать, бросив в террариум жалкий кусочек съестного.

Приятели Кресса и впрямь приноровились делать ставки на исход еженедельных войн, – Малада Блэйн подала недурную идею. Кресс неплохо подзаработал, ставя неизменно на белых, – они явно становились самым могущественным и многочисленным племенем в вольере, да и замок их был больше и красивее, чем у прочих. Однажды он чуть сдвинул крышку террариума и бросил еду не в центр битвы, куда положено было, а поближе к белому замку. Пришлось, хочешь не хочешь, песчаным королям атаковать твердыню белых, в надежде вырвать у врага хоть немножко пищи. Бедняги попытались, но белые проявили настоящие чудеса храбрости, отбивая нападение, а Кресс выиграл у Джада Раккиса сотню стандартов.
Раккис вообще на песчаных королях, что ни неделя, в пух и прах проигрывался. Делал вид, будто глубоко понимает их образ мышления и действий, клялся, будто всерьез занялся их изучением аж с самой первой вечеринки, – а вот стоило дойти до ставок на тотализаторе, ему упорно не везло. Кресс подозревал, что научные претензии Джада – обыкновенное фуфло. Он и сам порой, в приступах ленивого и равнодушного любопытства, пытался изучать песчаных королей, – даже запрос в библиотеку местную отправил, в надежде выяснить, на каком из миров родились его домашние зверушки, – однако в библиотеке о песчаных королях не нашлось ровно ничего. Несколько раз он подумывал связаться с Во и порасспрашивать ее, но находились другие дела, он отвлекался, и незаданные вопросы как-то вылетали из головы.
Наконец Раккис, чьи проигрыши уже перевалили за головокружительную тысячу стандартов, явился на «игру в войнушку» с маленьким пластмассовым контейнером-переноской под мышкой. В переноске сидело паукоподобное существо, покрытое нежным золотистым мехом.
– Песчаный паук, – гордо сообщил Раккис. – С Катадэя. Купил сегодня утром у зооторговца Т’Этерана. Обычно ядовитые железы таким тварюжкам удаляют, но у этого все на месте. Играешь, Саймон? Я хочу получить назад свои бабки. Тысячу стандартов на кон, мой песчаный паучок – против твоих песчаных королей, а?
Кресс задумчиво поглядел на паука в пластиковой темнице. Его песчаные бестии действительно выросли, – вдвое больше тех, кого он видел у Во, права она оказалась, – но все равно, по сравнению с этой тварью они были карликами. И потом, паук ядовитый, а песчаные бестии – нет… а, ладно, зато их много, хоть пруд пруди, и подохнет кто – невелика беда. Да и поднадоели ему, если честно, в последнее время их бесконечные войны, а тут – все же новая игра, интригует.
– Годится, – ухмыльнулся Кресс. – Джад, ты тупица. Мои песчаные короли возьмут численным преимуществом, они твою тварь уничтожат.
– Сам ты тупица, Саймон, – улыбка Раккиса сделалась победоносной, – катадэянские песчаные пауки у себя на родине питаются пескороями, обитающими в укромных щелях и закоулках, и… короче, смотри сам. Мой малыш почешет прямиком в твои замки и сожрет твоих маток, всех, по очереди.
Присутствующие искренне расхохотались, а Кресс погрустнел. На такое он не рассчитывал.
– Ладно, – бросил он раздраженно и пошел налить себе еще выпить.

Паук оказался чересчур велик, чтоб пропихнуть его через приспособление для кормежки. Двое гостей помогли Раккису чуть сдвинуть крышку вольера в сторону, и Малада Блэйн протянула ему переноску. Джад вытряхнул паука в террариум, тот мягко приземлился на маленькую дюну у самого красного замка. Секунду-другую постоял в растерянности – челюсти ходят, ноги угрожающе подергиваются…
– Давай, давай, – подбодрил Раккис.
Компания сгрудилась вокруг вольера. Кресс нашел свои увеличители, нацепил на нос, – уж если придется потерять тысячу стандартов, так хоть насмотрится на шоу всласть, за свои-то деньги!

Песчаные короли заметили пришельца. Все движение в красном замке немедленно прекратилось. Маленькие алые рабочие особи замерли – они наблюдали.
Паук пополз в сторону тьмы за воротами замка. С главной башни безразлично взирало на происходящее изображение Саймона Кресса…
А потом все пошло невероятно быстро. Ближайшие красные воины сбились двумя клиньями и бросились через пески – прямо на паука. Из замка выбегали еще и еще солдаты, – они выстроились в три шеренги, защищая все возможные подступы к подземным покоям своей королевы. Со всех песчаных пригорков спешили к замку следопыты и разведчики, – их отозвали на войну.
Разразилась битва.
Атакующие песчаные короли, точно волны, омывали паука. Мощные жвалы вонзались ему в ноги и брюхо и намертво там смыкались. Красные воины вскарабкивались по золотым ногам вверх, на спину незваного гостя. Они кусали, рвали, вгрызались. Один дотянулся до глаза – и вырвал его из глазницы крошечными желтыми отросточками.
Кресс ухмыльнулся, одобрительно кивая.
Однако… песчаные короли были малы и не ядовиты, а паук и не думал просить пощады. Его ноги расшвыривали врагов в разные стороны. Его беспощадные челюсти хватали красных бойцов и отшвыривали на песок – искалеченных, обездвиженных. На поле брани лежало уже больше десятка умирающих песчаных королей, а паук все продвигался и продвигался вперед. Вот он уже вломился в тройные ряды защитников входа в замок, – и тут они сомкнулись вокруг него плотным кольцом, сражаясь не на жизнь, а на смерть. Маленький отряд откусил пауку ногу. Защитники прыгали с замковых башен, приземлялись на дергающийся, брыкающийся клубок тел…
Погребенный под множеством песчаных королей, паук кое-как пробился во тьму за воротами и исчез.
Ракис с трудом перевел дух, – он был бледен как мел.
– Восхитительно, – шепнул кто-то поодаль.
Малада Блэйн низко, блаженно хохотнула.
– О, взгляни-ка! – вскрикнула, хватая Кресса за руку, Иди Нореддиан.

Компания зрителей настолько увлеклась сражением в красном углу вольера, что никому и в голову не приходило понаблюдать за происходящим в остальных его концах. Но теперь замок красных затих, пески опустели, если не считать тел павших воинов, – и они увидели.

Три армии выстроились неподалеку от красного замка. Бойцы стояли очень спокойно, в идеальном порядке, – шеренга за шеренгой песчаных королей. Рыжие, черные и белые – вместе. Стояли и ждали того, что появится из подземных чертогов.
– Санитарный кордон, – расцвел улыбкой Кресс. – А ты посмотри на остальные замки, Джад! Не угодно ли?
Раккис глянул – и выругался. Отряды рабочих особей заваливали ворота баррикадами из песка и камней. Даже уцелей паук в схватке, – легкой дороги в другие твердыни ему не видать.
– Надо было четырех пауков привезти, – поморщился Раккис. – А впрочем, выиграл все равно я. Мой паучишка сейчас внизу, внутри, ужинает твоей поганой маткой.
Кресс не удостоил его ответом, – он ждал.
В сумраке началось некое движение.
А потом, один за одним, из ворот валом повалили красные рабочие. Они рассыпались по замку и принялись восстанавливать разрушения, учиненные пауком. Прочие армии рассредоточились поцветно и пустились в обратный путь – каждая в свой угол.
– Джад, а, Джад, – довольно замурлыкал Кресс. – Ты, сдается мне, слегка перепутал, кто там кого сожрет.

Через неделю Раккис притащил четырех тонких серебристых змеек. Песчаные короли разобрались с ними без особых проблем.
За змейками последовала большая черная птица, – та сожрала больше тридцати белых воинов, а рвалась и била крыльями так, что едва не разрушила начисто весь белый замок, – но в конце концов крылья у нее устали, и, стоило ей сесть, песчаные короли атаковали общими силами…
Следующим был контейнер с насекомыми – закованными в броню жуками, внешне здорово смахивавшими на самих песчаных королей. Глупы они оказались, глупы! Объединенные армии черных и рыжих вломились в их ряды, рассеяли – и учинили резню.
Раккис стал расплачиваться с Крессом долговыми расписками.
Примерно тогда же Кресс снова повстречался с Кэт М’Лейн. Случилось это вечером, в Асгарде, в его любимом ресторане, – Кресс зашел туда пообедать. Он ненадолго приостановился у столика Кэт, поведал об «играх в войнушку» и пригласил поучаствовать.
Сначала она вспыхнула до корней волос. Потом, не без труда, овладела собой. Голос ее сделался ледяным:
– Кто-то должен остановить тебя, Саймон. Полагаю, этим «кем-то» придется стать мне.
Кресс пожал плечами, приступил к восхитительному обеду и начисто позабыл про ее угрозу.

Позабыл – пока, неделю спустя, в дверь его не позвонила невысокая, крепко сбитая женщина, с удовольствием ткнувшая ему под нос полицейский браслет на запястье.
– На вас поступила жалоба, – сообщила она. – Вы действительно держите в доме вольер с опасными насекомыми, господин Кресс?
– Не насекомые они! – возмутился Кресс. – Пойдемте, я покажу вам…

Как следует рассмотрев песчаных королей, она покачала головой:
– Номер не пройдет. Для начала, что вам вообще известно об этих существах? С какого мира они происходят? Экологический совет признал их безобидными? Лицензия на их содержание и разведение у вас имеется? Нам сообщили, что они плотоядны, а значит, потенциально могут представлять опасность. Также нам сообщили, что они – полуразумны. Где вы, кстати, их достали?
– У Во и Шейда купил, – честно отвечал Кресс.
– Никогда про таких не слышала, – отрезала женщина-полицейский. – Да они наверняка контрабандой этих существ к нам протащили – знали прекрасно, наши экологи никогда им разрешения не дадут. Нет, мистер Кресс, номер не пройдет. Я немедленно конфискую ваш террариум и отправлю на уничтожение. А вам предстоит заплатить несколько штрафов.
Кресс предложил ей забыть о нем и его песчаных королях за сотню кредиток.
– Ага, – кивнула она, – славно, теперь мы еще и попытку подкупить представителя закона к списку обвинений присоединяем?
Убедить себя представительница закона не позволяла, стояла крепко… пока он не поднял предлагаемую сумму аж до двух тысяч стандартов.
– Мне, знаете, тоже нелегко придется, – пояснила она. – Массу бланков надо заново переписать, записи разговоров подчистить. А фальшивая лицензия Экологического совета – она тоже не за пару минут добывается. Не говоря уже о проблемах, которые нам может доставить заявительница. Что, к примеру, если она снова позвонит?
– А ее, – пропел Кресс, – вы предоставьте мне. Да… именно мне.

Некоторое время он размышлял. А потом сел на телефон.
Первым он позвонил зооторговцу Т’Этерану.
– Хочу приобрести у вас животное, – сказал он. – Щенка.
Круглолицый Т’Этеран так и вытаращился по другую сторону экрана:
– Щенка?! Непохоже что-то на вас, Саймон. Ладно, приезжайте, выбор щенков у меня весьма богатый.
– Мне нужен не щенок вообще, а абсолютно конкретный щенок, – настаивал Кресс. – Хорошо, записывайте, я подробно объясню, как именно он должен выглядеть…
Потом он набрал номер старой доброй Иди Нореддиан.
– Иди, мне нужно, чтоб ты сегодня вечером приехала сюда, ко мне, с оборудованием для голосъемки. У меня возникла идея снять битву песчаных королей, так, ничего особенного. В подарочек для одной подруги.
В ночь после съемки Кресс лег спать очень поздно. Он посмотрел новую захватывающую драму по сенсовизору, приготовил себе славный ужин, выкурил пару сигареток с наркотиком и откупорил бутылку вина.
Поигрывая бокалом и едва не лопаясь от самодовольства, он прошел наконец назад в гостиную.
Свет там был выключен, но темно-багряное сияние террариума придавало полумраку лихорадочный, красноватый оттенок. Кресс подошел посмотреть на свои владения – любопытно, как там идут дела у черных, заново отстраивающих свой замок? Щенок-то от него одни развалины оставил.
Работы по восстановлению шли отлично. Однако Кресс, всматриваясь в усилия строителей через увеличители, совершенно случайно бросил взгляд в сторону своего лица на замковой стене – и замер, потрясенный.

Он невольно отступил на шаг. Поморгал. Залпом выпил полбокала вина. Вгляделся снова.
Лицо на стене по-прежнему было его лицом. Но изображение изменилось, исказилось – щеки стали одутловатыми и толстыми, словно у свиньи, улыбка обратилась в мерзкую кривую усмешку. Он выглядел почти неправдоподобным злодеем.
Кресс нервно обежал вольер, впиваясь взглядом в замок за замком. Лица, очень разные, как и раньше, имели тем не менее между собой много общего.
Рыжие не особенно затрудняли себя тонкими деталями, однако результат их усилий все равно выглядел чудовищным и грубым – жестокий рот и пустые, бессмысленные глаза.
Красные придали своему божеству омерзительную, сатанинскую улыбку – уголки губ приподнимались неестественно и безобразно.
А белые – его любимцы! – изобразили жестокого бога-идиота.
Задыхаясь от ярости, Кресс запустил бокалом в стену.
– И вы посмели?! – прошипел он чуть слышно. – Ладно, отлично, я вам теперь неделю жрать не дам, вы, паскудные… – Голос его сорвался на пронзительный визг: – Ничего. Я преподам вам урок!
Его осенило. Он бегом выбежал из комнаты и через минуту вернулся со старинным железным мечом в руке. В длину меч достигал метра, кончик его до сих пор сохранял былую остроту. Кресс ухмыльнулся. Вскарабкался на табурет. Отодвинул крышку террариума – совсем чуть-чуть, чтоб только места для задуманного хватило, и склонился над уголком пустыни. Склонился еще ниже и вонзил острый кончик меча прямо в белый замок внизу. Ударил в одну сторону, в другую, – башни, стены и крепостные валы падали под ударами. Обваливались камни и песок, погребая под собой беспомощно копошащихся рабочих. Легкое движение запястья стерло с лица земли черты отвратительной, оскорбительной карикатуры, в которую песчаные короли превратили его лицо. А потом он направил острый кончик меча прямо в темное отверстие, открывавшее доступ к покоям матки, – и со всей силы всадил оружие во что-то плотное.
Послышался тихий, хлюпающий звук.
Рабочие особи задергались в судороге – и попадали замертво.
Кресс удовлетворенно вытащил меч.
Несколько секунд он наблюдал: интересно, убита матка или нет? Острие меча было мокрое, скользкое. Но в конце концов белые песчаные короли зашевелились снова. Медленно, неуверенно и трудно – однако же ползали.
Кресс уже собирался сдвинуть крышку в другом направлении и приступить к уничтожению следующего замка, как ощутил внезапно: что-то карабкается у него по руке.
Он завопил.
Уронил меч. Судорожно принялся стряхивать с себя песчаного короля. Тварюжка свалилась на ковер, и Кресс принялся давить ее, – она давно уже была мертва, а он все бил каблуком, яростно, снова и снова. Когда наступил впервые – хрустнул под ногой хитин.
После он, дрожа всем телом, торопливо захлопнул крышку. Помчался в ванную и долго изучал себя перед зеркалом. Одежду прокипятил.
Выхлебал несколько бокалов вина, один за другим, и вернулся в гостиную. Самому немножко стыдно было: так испугаться несчастного песчаного короля! Но вот открывать террариум снова он точно не собирался. Отныне крышка останется закрытой на все запоры.
И все равно, все равно… остальных тоже надо наказать.
Что, подумал он, ускорит мыслительный процесс лучше еще одного бокальчика вина? Сказано – сделано; и на дне бокала он обрел вдохновение. Приблизился к вольеру и внес кое-какие изменения в систему регулировки влажности.
Кресс спал на диване, по-прежнему сжимая в руке бокал, – а стены и башни замков размывали дождевые потоки.

Разбудил Кресса стук – кто-то сердито барабанил в его дверь.
Он сел на диване, с бодуна мутило, голова раскалывалась, – нет ничего паршивей винного похмелья, напомнил он себе и поплелся в холл.
На пороге стояла Кэт М’Лейн.
– Чудовище ты! – всхлипнула женщина. Лицо ее распухло от плача, слезы текли из глаз, сбегали дорожками по щекам. – Я всю ночь прорыдала, подонок, будь ты проклят! Но знаешь что? Хватит, Саймон. Довольно!
– Эй, ты бы полегче, – простонал он, сжимая виски ладонями. – Я с похмелья.
Кэт выругалась сквозь зубы. Отпихнула его и стремительно ворвалась в дом. Из-за угла высунул морду шаркун, заинтересовавшийся нежданным шумом. Кэт плюнула в него и помчалась в направлении гостиной, – Кресс безнадежно и безуспешно пустился в погоню.
– Да погоди ты, – бормотал он. – Чё ты вообще… куда… ты права не имеешь…
Внезапно он отшатнулся в ужасе: в левой руке у Кэт ровно из ниоткуда возник тяжеленный кузнечный молот.
– Нет, – прошептал Кресс.

– Ты так любишь своих маленьких очаровашек, да, Саймон? – Кэт решительно направилась к террариуму. – Вот и живи с ними вместе!
– Кэт! – взвыл он.

Она поудобнее перехватила молот обеими руками – и, сколько сил хватило, саданула по стенке вольера. От грохота удара в глазах Кресса завертелись радужные круги, он издал глухой и невнятный стон отчаяния, – а пластик выдержал.
Кэт саданула снова, покрепче. На сей раз раздался хруст, и по стенке вольера побежала сеточка тонких трещин.
Кресс бросился, когда она уже заносила молот для третьего удара, – они вцепились друг в друга, упали, покатились по полу. Кэт выронила молот, попыталась вцепиться Крессу в горло, – он вывернулся, укусил ее за руку – больно, до крови.
Тяжело дыша, они кое-как поднялись на ноги.
– Поглядел бы ты сейчас на себя, Саймон, – мрачно сказала Кэт, – как у тебя кровь изо рта течет. Вылитая твоя зверушка очередная. На вкус хоть ничего?
– Вон отсюда, – выдохнул он. Краем глаза заметил на полу меч, оброненный там еще вчера, и торопливо подобрал. – Вон пошла! – заорал яростно и, в доказательство собственной серьезности, потряс мечом. – И не смей больше к вольеру приближаться, ты!..
– Да у тебя пороху не хватит, – обидно рассмеялась Кэт и наклонилась поднять молот.
Кресс завопил, ринулся на нее…
Он и сам-то толком понять не успел, что происходит, – а железный клинок вонзился Кэт в живот. Она как-то удивленно взглянула: сначала на него, потом на меч.
Кресс отскочил назад.
– Я не хотел, – пролепетал он. – Я только собирался…
Кэт, пронзенная мечом, истекала кровью, умирала – но до сих пор держалась на ногах.
– Чудовище ты, – проговорила с трудом сквозь льющуюся изо рта кровь и – невозможно, неправдоподобно, с торчащей из тела рукоятью меча – сделала, собрав последние силы, еще один, последний рывок. И упала, погребенная под лавиной пластиковых осколков, песка и грязи.
Кресс издал тонкий истерический писк и вспрыгнул на диван.

Из груды обломков на пол гостиной выбирались песчаные короли. Переползали, карабкаясь, через тело Кэт. Некоторые разбегались дальше по ковру, – сначала немногие, потом все больше и больше.
Кресс смотрел, как они сформировали аккуратную колонну – живой, движущийся квадрат песчаных королей, тащивших на себе что-то непонятное, скользкое, бесформенное, – точно кусок сырого мяса величиной с голову взрослого мужчины. Рабочие уносили это прочь от останков вольера, а оно пульсировало.
Вот тут-то у Кресса сдали нервы, и он обратился в бегство.

Далеко не сразу он решился вернуться домой, – сперва запрыгнул в глайдер и, едва удерживая паническую рвоту, на полной скорости умчался в ближайший городок, километрах в пятидесяти. Но там, в полной безопасности, нашел недурной ресторанчик, закинул в рот пару антипохмельных таблеток, запил несколькими чашками кофе, плотно позавтракал и более или менее восстановил присутствие духа.
Ну да, гнусное утро выдалось, иначе не скажешь, – да много ли толку сидеть и скулить, хныканьем проблем не разрешишь. Кресс заказал еще кофе и принялся обмозговывать сложившуюся ситуацию.
Кэт он убил, что да, то да. Может, стоит в полицию обратиться и сказать, будто произошел несчастный случай? Ага, как раз. Он, на минуточку, насквозь мечом ее пронзил, – а незадолго до этого заявил полиции, чтоб, мол, ее «ему предоставили». Стало быть, придется избавляться от улик и надеяться на то, что она не успела растрепать на весь белый свет, чем планирует сегодня заняться. Вообще-то сомнительно – не успела бы. Когда там она подарочек его получила? Вчера поздно ночью? Сама заявила – мол, всю ночь проплакала, да и приехала одна. Ну и славно, всего-то – от одного трупа и одного глайдера избавиться.

Оставались песчаные короли. И вот с ними проблем, несомненно, будет побольше. Спорить можно, – все уже разбежались. От одной мысли о маленьких тварях в доме, шарящих по его постели и одежде, кишащих в еде, у Кресса мурашки по спине поползли. Он поежился. Превозмог свое опасение. Нет, в принципе, их не так уж и трудно будет убить, – напомнил он себе. Не придется напрягаться ради каждой рабочей особи. Достаточно добраться до четырех маток, и все, дело сделано. Он справится. Матки большие, судя по той, что он видел. Найти их и убить… подумаешь тоже. Он был богом песчаных тварей, – а теперь станет их палачом!
Перед тем как лететь назад к дому, Кресс сходил за покупками. Приобрел полный защитный костюм, укрывавший с головы до ног, несколько пакетов ядовитых пилюль, предназначенных для борьбы с мелкой подкаменной живностью, и канистру с распылителем, наполненную запрещенным законом сильным пестицидом, а вдобавок к ним – магнитный аппарат для переноски грузов.
Глайдер его приземлился у дома ближе к вечеру, и Кресс методично принялся за дело. Для начала подцепил глайдер Кэт к своему собственному при помощи магнитного аппарата. Додумался обыскать и понял – повезло, впервые за день! Кристальный чип с голозаписью битвы песчаных королей, которую Иди Нореддиан делала, так и валялся на переднем сиденье, – а он-то беспокоился.
Подготовив глайдеры, Кресс влез в защитный костюм и отправился в дом – за телом Кэт.

Тела… не было.
Он аккуратно разгребал груды быстро остывавшего песка, и очень скоро сомнений не оставалось – исчезло тело. Может, Кэт не сразу умерла, может, ей отползти подальше удалось? Ох, что-то с трудом верилось, однако Кресс все-таки поискал. Произведенные по всему дому розыски (довольно поверхностные и торопливые) не обнаружили ни трупа, ни песчаных королей. А обыскивать помещение тщательнее у него времени не было – прямо у парадной двери стоял глайдер Кэт, улика посолидней и посерьезней. Ладно, ничего, он потом попытается.
Километрах в семидесяти к северу от поместья Кресса дымило целое семейство действующих вулканов, – туда-то он, с глайдером Кэт в поводу, и направился. Остановился в воздухе над сверкающим кратером одного из вулканов, отключил магнитный аппарат и с интересом пронаблюдал за глайдером, – летательная машина камнем рухнула вниз и исчезла в озере лавы на дне…
Домой удалось вернуться лишь на закате, – обратная дорога предоставила достаточно времени для размышлений. Может, мелькнуло в голове, в город податься, там переночевать? Но Кресс безжалостно подавил трусливую мыслишку – нечего. Ему дело надо делать. Он пока еще далеко не в безопасности.

Во дворе он щедро разбросал вокруг дома отравленные пилюли, – никто не счел бы это подозрительным, ведь ему вечно приходилось разбираться с проблемой подкаменных жителей. Справившись с первой задачей, Кресс вооружился канистрой пестицида, набрался храбрости и вошел в дом.
Обошел комнату за комнатой, – в каждой, где появлялся, немедленно включал свет, и очень скоро дом озарило сплошное искусственное сияние. В гостиной Крессу пришлось задержаться и провести небольшую уборку, – сгрести песок и пластиковые осколки обратно в искалеченные останки вольера. Песчаные короли – не зря он боялся! – смылись все до единого. Замки их перекосились и частично обвалились – сказалась водяная баня, которую Кресс в наказание учинил, – а то немногое, что еще уцелело, с шуршанием рассыпалось, стоило песку подсохнуть.

Кресс насупился и продолжил обыск, – канистру с пестицидом он, словно рюкзак, надел на спину при помощи лямок.
Наконец он увидел тело Кэт – внизу, в винном погребе.
Труп лежал на полу, примерно в футе от нижней ступеньки крутой лестницы, руки и ноги неестественно вывернуты, будто в результате падения. Вокруг кишели и суетились белые песчаные короли, – постепенно, прямо на глазах у Кресса, они передвигали, подталкивая, мертвую все дальше по плотно утоптанному земляному полу.
Кресс заржал. Врубил свет на полную мощность. В дальнем углу, меж двух стоек с бутылками, удалось рассмотреть невысокий земляной замок и темную нору. Кресс даже грубый абрис своего лица на стене погреба разглядел.
Тело снова дернулось. Переместилось еще на несколько сантиметров ближе к замку, – Крессу даже почудилось на мгновение: он видит там, в глубине, белую матку, с нетерпением ожидающую ужина. Ну, ступню Кэт она, может, в рот и пропихнет, но всяко не больше. Абсурд полнейший! Он заржал еще громче и всмотрелся в происходящее в погребе, по-прежнему держа палец на выключателе перекинутого через правую руку шланга распылителя. Песчаные короли – сотни и сотни! – задвигались слаженно, как один: бросили тело и приняли боевое построение, целая армия белых между ним и маткой.
Неожиданно Кресса посетило очередное озарение, – он усмехнулся и опустил руку с оружием.
– Об Кэт кто хочешь зубы обломает, – заявил он, в полном восторге от собственной остроумной задумки, – не говоря уж про вас, малыши несчастные. Ладно, давайте помогу, что ль? В конце концов, на кой еще боги нужны?
Он взбежал вверх по ступенькам и скоро вернулся с большим разделочным ножом. Песчаные короли терпеливо ждали, следили: вот он разрубает тело Кэт, вот рассекает на небольшие, легкие для переноски куски…
Кресс в ту ночь спал в защитном костюме, с контейнером пестицида под рукой, однако зря, – ни то, ни другое не пригодилось. Белые песчаные короли, насытившись до тошноты, сидели у себя в погребе, а прочих он и следа не заметил.

Утром он закончил с уборкой гостиной. К концу работы не осталось и намека на случившуюся там драку – кроме обломков вольера.
Кресс приготовил себе легкий ланч, откушал и снова вышел на охоту за пропавшими песчаными королями. При ярком дневном свете разыскать их особого труда не представляло. Черные обосновались в садике камней, – уже строили там замок, сверкавший обсидианом и кварцем. Красные обнаружились на дне давным-давно не использовавшегося плавательного бассейна, куда за годы небрежения ветром нанесло изрядную кучу песка. Кресс видел – рабочие особи, черные и красные, носятся взад и вперед по имению, а многие тащат в замки, маткам на прокорм, отравленные таблетки. Ему снова сделалось смешно. Нет, похоже, пестицид использовать не понадобится, – на кой черт ввязываться в драку, если можно попросту подождать, пока яд сделает свое дело? К вечеру обе королевы издохнут.

Не получалось пока определить лишь местонахождение огненно-рыжего народца. Кресс несколько раз обшарил имение, постоянно расширяя круг поисков, – но рыжие точно в воздухе растворились. Когда с упакованного в защитный костюм Кресса – денек выдался на редкость сухой и жаркий – пот ручьями потек, он решил: пусть их, не важно. Если они обретаются где-то здесь, стало быть, скорее всего тоже нажрутся ядовитых пилюль, не хуже своих красных и черных сородичей.
По дороге назад к дому он, не без известного удовольствия, раздавил каблуком несколько пробегавших мимо песчаных королей, а дома содрал с себя защитный костюм, вволю насладился роскошным обедом и потихоньку начал расслабляться. Все под контролем. Две матки вскорости загнутся, третья, на счастье, находится там, где от нее легко можно будет избавиться, как только исполнит предназначенную для нее задачу, – да и четвертую он отыщет, несомненно. Что до Кэт, то… в конце концов, он уничтожил малейшие следы ее присутствия.
Приятные размышления прервал замерцавший сигналами вызова экран видеофона. Звонил Джад Раккис – спрашивал, можно ли привезти сегодня вечером на «игру в войнушку» червей-каннибалов.
Кресс, начисто забывший о гостях, сумел-таки быстро собраться.
– Ох, Джад, прошу прощения, – совсем из головы вон, забыл предупредить, – мне эти песчаные короли дико осточертели, скучно, мочи нет, пришлось от них избавиться. Безобразные твари! Ты уж извини, но вечеринка сегодня отменяется.
– И что теперь прикажешь делать с моими червями? – мрачно вопросил Раккис.
– Засунь в корзинку с фруктами и пошли в подарок кому-нибудь, кто тебе небезразличен, – посоветовал Кресс и дал отбой, а после принялся торопливо обзванивать прочих гостей. Еще чего не хватало – куча приятелей у дверей, когда песчаные короли еще живы-живехоньки и так и шастают по имению!

Кресс набрал номер Иди Нореддиан – и тотчас осознал, какую досадную оплошность допустил. Экран осветился, – кто-то в доме у Иди ответил на вызов. Кресс быстро отключился.
Иди прибыла часом позже назначенного. То, что вечеринку отменили, ее удивило, – впрочем, она и тет-а-тет с Крессом посидеть согласилась не без удовольствия. Тот ее развлекал подробной повестью о бурной реакции Кэт на их головидео, – а попутно с удовольствием узнал: пока она еще не успела никому проболтаться об их милой проделке.
Удовлетворенно кивнув, Кресс наполнил опустевшие было винные бокалы. Остался лишь осадок на дне.
– Смотри, а бутылочка-то уже тю-тю, – вздохнул он. – Спустишься со мной в винный погреб, поможешь подобрать нам что-нибудь поэкзотичнее? Ты в вине всегда получше моего разбиралась, а?
Иди ничуть не возражала, но на верхней ступени лестницы, – Кресс отворил и вежливым жестом пригласил ее пройти первой, – опасливо замялась.
– А света почему нет? – спросила растерянно. – И запах… чем это так странно пахнет, Саймон?
Когда Кресс столкнул ее, Иди успела только изумиться. Вскрикнула, покатилась вниз по ступенькам. Кресс захлопнул за собой дверь. Запер и наглухо заколотил досками, – гвозди и пневматический молоток он держал поблизости.
Уже заканчивая, он услышал стоны Иди.
– Мне больно, Саймон! – всхлипнула она. – Что происходит?
Внезапно плач перешел в пронзительный визг, а за визгом последовали отчаянные крики.

Иди кричала несколько часов. Кресс уселся перед сенсовизором и заказал к просмотру фривольную комедию, – надо же было хоть как-то отключиться от этих воплей!
Когда наконец сделалось ясно, что все кончено, он отбуксировал ее глайдер на север, к вулканам, и сбросил в кратер. Черт, а ведь денежки на магнитный аппарат потрачены не зря.

На следующий день Саймон спустился к двери в погреб, проверить, как там и что. Из-за двери доносились странные скребущие звуки. Несколько минут он прислушивался, терзаясь тревогой, – вдруг случилось невозможное, Иди уцелела и теперь царапает дверь, пытаясь выбраться? Да нет, навряд ли; скорее, это песчаные короли. Все равно – Кресс не любил осложнений. Следует оставить дверь забитой наглухо, по крайней мере на время. Он отправился в сад с лопатой, намереваясь похоронить черную и красную матку в их собственных замках.
Обнаружилось, что обе пребывают в полнейшем здравии и благополучии.

Черный замок блистал осколками вулканического стекла, и песчаные короли так и носились по стенам, укрепляя и украшая их. Главная башня доходила Крессу до пояса, и на ней красовалось его лицо – точнее, отвратительная на него карикатура. Он подошел поближе – черные немедленно бросили строительные работы и выстроились в две грозные фаланги. Кресс оглянулся – сзади, намереваясь отрезать ему путь к отступлению, подтягивались их собратья. От неожиданности он выронил лопату и опрометью бросился прочь из окружения, по пути раздавив нескольких маленьких воинов.
Красный замок прилепился к стене высохшего бассейна. Матку надежно спрятали в водостоке, окружили песчаными и каменными стенами и оборонительными сооружениями. Короли деловито сновали по всему дну бассейна, – Кресс видел, как они затащили в замок подкаменника и большую ящерицу. Он испуганно отодвинулся подальше от края и ощутил: что-то хрустнуло под ногой. Глянул вниз: так и есть, по ноге карабкаются три красных воина. Кресс сердито стряхнул их и безжалостно растоптал, – но к нему бежали новые и новые солдаты, и они были гораздо больше, чем ему помнилось. Некоторые уже с большой палец его вымахали!
Кресс пустился наутек.

Влетел в безопасность дома, – сердце выскакивало из груди, дыхание обрывалось. Торопливо захлопнул за собой дверь, запер на все замки. Предполагалось, что его дом абсолютно непроницаем для вторжения извне. Здесь ему ничто не угрожает.
Щедрый глоток коньяка помог успокоить нервы. Стало быть, подумалось Крессу, отравой их не проймешь. Следовало догадаться, в принципе. Ведь говорила же ему Джала Во: матка способна сожрать что угодно. Ох, надо было пестицид использовать! Для храбрости Кресс глотнул еще, напялил защитный костюм и повесил на спину канистру.
Открыл дверь…
На дворе его поджидали песчаные короли.

Две армии, объединившиеся перед лицом общего врага, стояли в боевом порядке. Много бойцов, больше, чем он подозревал. Проклятые матки, видно, размножались почище подкаменников. Воины были везде и всюду – ползучее черно-красное море воинов.
Подхватив шланг, Кресс нажал на выключатель. Серый туман окутал ближайшие ряды песчаных королей. Кресс повел рукой влево, вправо.
Когда туман рассеялся, песчаные короли отчаянно задергались, забились в судорогах, погибая в муках. Кресс широко улыбнулся – слабо тварюжкам против него вставать. Он пустил пестицид из распылителя широким полукругом и аккуратно переступил через груду красных и черных телец. Армии дрогнули и обратились в бегство. Кресс последовал за отступающими, надеясь пробиться через их защиту к маткам.
И вдруг отступление закончилось. Тысяча песчаных королей набросилась на него.
Контратаки Кресс ожидал: остался стоять на месте, делая широкие, мощные выпады своим туманным мечом. Песчаные короли наступали – и гибли. Некоторым удалось пробиться; он не мог окатывать пестицидом всех одновременно. Он чувствовал: песчаные короли лезут вверх по его ногам, ощущал, как их жвалы бесплодно вонзаются в непроницаемый пластик защитного костюма. Не обращая внимания, Кресс продолжал распылять пестицид.

А потом он вдруг ощутил мягкие прикосновения к голове и плечам…
Кресс задрожал. Дернулся, круто обернулся. Посмотрел вверх. Вся передняя стена его дома кишмя кишела песчаными королями – красные, черные, сотни и сотни. Они спрыгивали в воздух и сыпались на него градом. Падали, падали… один приземлился прямо на защитную маску костюма, – заскребли на страшную секунду, пока Кресс не успел отбросить маленького воина, жвалы у самых его глаз.
Он направил распылитель вверх. Опрыскал воздух, опрыскал дом, – лихорадочно жал на кнопку, пока не осталось ни единого живого песчаного короля, лишь мертвые да умирающие. Ядовитый туман сносило в его сторону, – Кресс закашлялся, но продолжал опрыскивать. И только когда передняя стена была полностью очищена, он снова обратил взгляд к земле.
Песчаные короли были на нем – десятки, дюжины карабкались вверх по его телу, еще сотни нетерпеливо ожидали возможности за ними последовать. Кресс направил на них струю пестицида, но распылитель не сработал. Кресс услыхал громкое шипение, – из-за спины у него поднялось гигантское облако смертоносного тумана. Яд окутал его, будто плащ, удушливый, слепящий, вызывающий резь и жжение в глазах. Он попытался ощупать шланг, – рука тотчас покрылась телами умирающих песчаных королей. Шланг оказался перекушен, воины попросту прогрызли его насквозь. Кресс, почти лишенный зрения, был в плену пестицидной завесы.
Он споткнулся. Закричал. Помчался к дому, стряхивая с себя на бегу песчаных королей.

Дома Кресс первым делом наглухо запер двери, повалился на ковер и принялся кататься по полу, – катался, пока не уверился полностью, что передавил всех тварей. Канистра с пестицидом уже давно опустела, из нее доносился лишь еле слышный свист. Кресс вывернулся из защитного комбинезона и отправился под душ. Струи горячей воды обжигали, покрасневшую кожу саднило, – но по крайней мере прекратился одолевавший его зуд.
Он переоделся в самую прочную одежду, – сперва нервно потряс жесткие кожаные брюки и куртку, и лишь потом натянул. «Черт, – забормотал себе под нос, – черт, черт». В горле пересохло. Кресс тщательно обыскал холл, убедился, что там вполне безопасно, – и только потом позволил себе сесть и приложиться к выпивке.
– Черт, – повторил он снова. Рука, державшая бутылку, дрогнула, джин пролился на ковер.

Алкоголь помогал успокоиться, но полностью утопить в нем страх не выходило. Кресс хлобыстнул еще и сторожко подобрался к окну. Песчаные короли уже ползали по толстому пластику, заменявшему оконное стекло.
Кресс передернулся и бросился к панели видеофона. Надо позвать на помощь, подумал он отчаянно. Надо немедленно уведомить власти, и тогда приедет команда полицейских с огнеметами, и…
Кресс застыл, так и не успев набрать нужный номер. Нельзя ему звонить в полицию. Иначе придется рассказать о королевстве белых тварей в погребе, – а там копы немедленно обнаружат тела. Кэт М’Лейн-то, пожалуй, матка уже подчистую сожрала, а вот до Иди Нореддиан у нее небось дело еще не дошло, он ведь даже труп ее не разделал. Да, а от Кэт, поди, кости остались… короче, полицию вызовем только в самом крайнем случае, если больше рассчитывать не на кого будет.
Кресс, хмуря брови, присел на край панели видеофона. Его коммуникативная система не зря занимала целую стену – отсюда можно дозвониться любому обитателю Бальдра. Денег у него – куча, сообразительности тоже хватает; он, кстати заметить, если чем в себе и гордился, так именно сообразительностью. Разберемся как-нибудь.
Поначалу у него мелькнула мыслишка связаться с Во, – но идейку эту Кресс решительно отверг. Во слишком много знает – и начнет задавать вопросы, нет, не стоит ей доверять. Ему нужен тот, кто умеет выполнять поручения, ни о чем не спрашивая.
Кресс перестал хмуриться, на лице его появилась ухмылка. Что ж, подобные знакомые у него имеются…
Он набрал номер, по которому не звонил уже очень давно.

На экране видеофона возникло женское лицо – белые волосы, каменное выражение, резкий ястребиный нос. Голос у женщины был решительный, энергичный.
– Привет, Саймон. Как делишки?
– Делишки ничего себе, Лиссандра, – ответствовал Кресс. – У меня для тебя работа имеется.
– Кого убрать? Между прочим, цена моих услуг за последнее время здорово выросла. Что поделаешь, десять лет прошло…
– Заплачу, сколько попросишь, – заверил Кресс. – Тебе ли не знать, я человек щедрый. Вообще, ты мне нужна для борьбы с насекомыми.
Лиссандра фыркнула:
– Вовсе нет нужды изъясняться метафорами, Саймон. Моя линия защищена от прослушки.
– Я не изъясняюсь, я серьезно. У меня проблемы с насекомыми. С чертовски опасными насекомыми. Разберись с ними – и никаких вопросов. Ясно?
– Куда уж ясней.
– Лады. Здесь понадобятся трое, а может, четверо твоих ребят. Все наденьте жаростойкие защитные костюмы, вооружитесь… не знаю, огнеметы лучше или лазеры, что-то типа этого. Приезжайте ко мне в имение. Проблему увидишь сразу: жуки, много, много жуков. В моем саду камней и в старом плавательном бассейне найдешь замки. Разрушьте их. Уничтожьте там внутри все живое. Потом постучи в дверь, я тебя впущу, покажу, что еще необходимо сделать. Как быстро сможешь сюда добраться?
На лице Лиссандры не отразилось ни единой эмоции:
– Выезжаем примерно через час.

Она сдержала слово – прибыла на грациозно-хищном черном глайдере, в сопровождении троих своих оперативников. Кресс наблюдал из окна, пребывая в безопасности второго этажа. Специалисты по устранению проблем казались безликими под темными пластиковыми масками защитных костюмов. Двое были вооружены портативными огнеметами, третий тащил лазерную пушку и лазерные гранаты. Руки Лиссандры были пусты; Кресс тотчас узнал ее по командным жестам.
Для начала глайдер на бреющем полете прошел над домом и садом, – Лиссандра и ее люди оценивали ситуацию. Песчаные короли впали в истерику. Коралловые и эбонитовые воины исступленно заметались туда и сюда. Со своей точки наблюдения Кресс прекрасно видел замок в саду камней – он уже высился в добрый мужской рост, на башнях и бойницах толпились черные защитники, в замковые ворота вливался мощный поток воителей.
Глайдер Лиссандры опустился рядом с Крессовым. Оперативники спрыгнули наземь, расчехлили оружие. Они казались некими смертоносными нелюдями.
Черная армия выстроилась между ними и замком. Так, а красные-то где? Кресс внезапно понял, что не видит никого из красных. Моргнул, присмотрелся: точно. Куда же подевались красные?

Лиссандра рубанула воздух рукой, крикнула – двое ее огнеметчиков бросились на ряды черных песчаных королей.
Их оружие издало глухой кашель, перешедший в рев, длинные языки сине-алого пламени вырвались вперед. Панцири песчаных королей трескались, они дергались в огне – и гибли. Парни Лиссандры продолжали поливать врага огнем – то туда, то сюда, выверенные движения, перекрещивающиеся пламенные струи. Аккуратно и точно, шаг за шагом, они продвигались все дальше.
Горящая черная армия дрогнула, ряды ее рассыпались, маленькие воины бежали в разные стороны – кто обратно в замок, кто, наоборот, – на недругов. До огнеметчиков не добрался ни один из атакующих, – парни Лиссандры были отличными профессионалами.
И тут один из них споткнулся…

То есть это сначала Крессу показалось, будто он споткнулся, а стоило вглядеться получше – и стало ясно: у оперативника буквально разверзлась под ногами земля. Тоннели, понял он с дрожью ужаса, – тоннели и ямы. Ловушки!
Огнеметчик провалился в песок по пояс, и тогда земля вокруг него точно взорвалась: на человека набросились мириады красных песчаных королей, его сплошь покрыла алая масса. Оперативник выронил огнемет и принялся сдирать их со своего тела. Крики его было страшно слушать.
Его товарищ чуть помедлил, стремительно развернулся – и выстрелил. Огненная вспышка мгновенно поглотила и человека, и песчаных королей. Крик оборвался.
Огнеметчик удовлетворенно кивнул, обернулся к замку, снова шагнул к нему – и замер: нога его по щиколотку ушла в землю. Стоило попытаться вытянуть ногу и отступить, как весь песок вокруг него немедленно обрушился. Теряя равновесие, человек взмахнул руками – и упал, и тотчас же песчаные короли обрушились на него, живой, шевелящийся черный покров одел катающегося по земле, отбивающегося огнеметчика. Оружие его, бесполезное, забытое, валялось поодаль…
Кресс яростно забарабанил в окно и завопил как можно громче:
– Замок! Замок разрушьте!!!
Лиссандра, стоявшая у своего черного глайдера, услышала – и снова сделала энергичный жест. Третий из ее ребят навел лазерную пушку. Выстрелил. Пульсирующий луч пронесся над камнями и аккуратно срезал верхушку замка. Оперативник резко опустил пушку, прицелился в сторону каменно-песчаных парапетов замка… башни рухнули. Лицо Кресса на стене исказилось. Лазерный луч вонзался в землю снова и снова, прощупывая, уничтожая. Замок дрогнул – и рассыпался в прах, обратился в жалкую кучу песка. Но черные воины двигались по-прежнему, – очевидно, они спрятали матку слишком глубоко, смертоносные лучи до нее не добрались.
Лиссандра вновь отдала приказ. Ее человек отбросил пушку, выбрал одну из гранат и прыгнул. Перемахнул через дымящееся тело первого огнеметчика, приземлился на твердую почву сада камней Кресса – и метнул гранату. Шар упал точно на руины замка черных. Белое сияние резануло Крессу по глазам, – взлетели в воздух песок, камни, черные воины. На мгновение все скрыла пыль. Потом наземь градом посыпались песчаные короли и искореженные части их телец…
Кресс присмотрелся: все черные воины были мертвы, ни один не шевельнулся.
– Бассейн! – заорал он в окно. – Уничтожьте замок в бассейне!
Лиссандра умела реагировать быстро: землю устилал ковер неподвижных черных, зато красные лихорадочно отступали, переформировывая боевой строй. Поначалу ее оперативник замер в некоторой неуверенности, – потом потянулся к поясу, снял вторую гранату. Сделал шаг вперед, но, повинуясь зову Лиссандры, подбежал к ней.
А затем все стало очень просто: парень прыгнул в глайдер, и Лиссандра подняла машину в воздух. Кресс пулей припустил в соседнюю комнату, к очередному окну, – что-то будет дальше? Глайдер завис прямо над бассейном, и оперативник, не подвергая себя ни малейшей опасности, сверху метал гранату за гранатой в замок красных. После четвертого броска от замка ничего не осталось, а красные воины перестали двигаться.
Лиссандра, склонная к тщательности в работе, приказала бросить в каждый из уничтоженных замков еще по нескольку гранат, – а после оперативник и лазерной пушкой воспользовался, методично прошивая землю пульсирующими лучами во всех возможных направлениях, пока не стало очевидно: под этими маленькими холмами песка и камней не уцелело ничего живого.
Потом они постучали в дверь, – Саймон, расплываясь в безумной улыбке, впустил их в дом.
– Чудесно, – выдохнул он, – изумительно!
Лиссандра отстегнула маску защитного костюма:
– Стукнет тебе это в копеечку, Саймон. Двое моих мальчиков мертвы, не говоря уже о том, что и мне самой опасность грозила.
– Ясное дело, – отмахнулся Кресс. – Я, Лиссандра, по высшему разряду тебе заплачу. Все, что пожелаешь, только сначала работу закончи.
– Много еще осталось сделать?
– Винный погреб мой почистить надо, – сказал Кресс. – Там третий замок. И поработать придется без гранат, – как-то не хочется, чтобы мой же собственный дом мне на голову обрушился.
Лиссандра кивнула оперативнику:
– Сгоняй на двор, принеси огнемет Райка. Кажется, он цел и невредим.
Скоро парень вернулся – вооруженный, готовый ко всему, собранный, молчаливый. Кресс повел их с Лиссандрой в винный погреб.
Тяжеленная дверь была по-прежнему наглухо заколочена – все так, как он и оставил; однако она слегка прогнулась изнутри, словно под неким немыслимо сильным давлением. Крессу малость поплохело – и от увиденного, и от воцарившейся тишины. Пока оперативник Лиссандры разбирался с гвоздями и досками, он старался держаться от двери сколь можно дальше.
– А эту штуку безопасно использовать там, внутри? – спросил он, к собственному удивлению, шепотом. – Мне пожар в особняке, понимаешь ли, тоже ни к чему.
– У меня лазер есть, – бросила Лиссандра. – Для ликвидации его и используем. Огнемет, может, и вовсе не пригодится, но все же я предпочитаю его прихватить – так, на всякий случай. А вообще, Саймон, есть вещи и пострашней пожара.
Он только голову склонил.
Вот и оторвана последняя доска от двери погреба, – а снизу по-прежнему ни звука. Лиссандра вполголоса приказала, – ее человек отступил, занял позицию у нее за спиной, направил огнемет точно на дверь. Она опять нацепила маску и отворила.
Ни звука, ни движения, – одна темнота внизу.
– Свет тут имеется? – поинтересовалась Лиссандра.
– Прямо за дверью, – сказал Кресс, – справа. И осторожней со ступеньками, они здорово крутые.
Она шагнула в дверной проем, перекинула лазер в левую руку, поискала наощупь световую панель.
Ничего не произошло.
– Погоди, нашла, чувствую, – начала Лиссандра, – только, похоже, она у тебя не…
И тут она с диким криком метнулась назад. Вокруг ее запястья плотно обвился огромный белый песчаный король. Там, где жвалы прорвали кожу, по рукаву защитного костюма бежала кровь. Тварь и впрямь была громадная – с руку Лиссандры длиной.
Женщина запрыгала по комнате, точно исполняя некий жутковатый танец, принялась колотить рукой по ближайшей стене. Снова, снова и снова – и каждый удар сопровождался тяжелым, мясным шлепком. Наконец песчаный король отвалился и упал. Всхлипнув, Лиссандра рухнула на колени.
– Кажется, у меня пальцы сломаны, – сказала она тихонько. Кровь по-прежнему струилась по рукаву. Лазер она обронила еще у двери в погреб.
– Я туда спускаться не собираюсь, – твердо заявил оперативник.
Лиссандра покосилась в его сторону:
– И не придется. Встань у двери и стреляй внутрь. Спали там все к чертям, дотла выжги. Ясна задача?
Парень кивнул.
Кресс заскулил.
– Дом мой прекрасный! – всхлипнул он. В животе неприятно похолодело. Этот белый песчаный король – такой огромный… сколько ж их еще там? – Не надо жечь! Все, я передумал. Оставьте их в покое.
Лиссандра будто не поняла, – протянула руку, покрытую собственной кровью и зеленоватой жижей, заменявшей кровь песчаным королям:
– Твой мелкий приятель перчатку мне прокусил. Ты сам видел, чего мне стоило его отцепить. Плевать я хотела на твой поганый домишко, Саймон. Что бы оно, там внизу, ни было – оно подохнет.
Кресс почти не слушал. Ему показалось: среди теней за дверью погреба наметилось некое шевеление. Представилось, как из дверей вырывается белая армия, и каждый боец ростом – не меньше того, который на Лиссандру напал. Будто наяву он увидел – вот его поднимают сотни крошечных ручек, тащат силком вниз, во мрак, где поджидает вечно голодная матка.
Ему сделалось страшно.
– Не надо, – попросил он снова.
Никто на него и внимания не обратил.
Кресс бросился бежать – и нечаянно врезался плечом в спину оперативника Лиссандры, вскидывавшего огнемет для выстрела. Тот шатнулся, потерял равновесие – и кубарем покатился вниз, в непроглядную черноту. Кресс услышал еще, как тело его грохочет по ступенькам, а потом – лишь иные, приглушенные звуки. Шуршание, похрустывание, мягкое пошлепывание…
Кресс обернулся, уставился в лицо Лиссандре. По спине ручьями лился холодный пот, но в то же время внутри нарастало ощущение некоего болезненного, извращенного возбуждения, – возбуждения почти сексуального.

Жесткие, холодные глаза Лиссандры пристально смотрели из-под маски.
– Какого черта ты творишь? – спросила она резко.
Саймон поднял с пола оброненный лазер.
– Саймон?
Он хихикнул:
– Заключаю мир. Бога своего они не обидят. Нетушки, нетушки, – ни за что, пока их боженька добр и щедр. Я был с ними жесток. Голодом морил, бедняжек. Теперь придется расплатиться с лихвой, соображаешь?
– Ты окончательно спятил, – бросила Лиссандра, и это оказались ее последние в жизни слова. Лазер Кресса прожег в ее груди такую дыру, что сквозь нее свободно руку просунуть можно было.
Он отволок труп к двери и сбросил вниз со ступенек. Звуки стали чуть громче – постукиванье хитиновых панцирей, царапанье, тягучие, журчащие отголоски.
Потом Кресс снова намертво заколотил дверь досками.
Затем поспешил подняться наверх, в дом, – а по его сознанию медленно расползалось чувство глубокого удовлетворения, накладываясь на страх, будто сахарный сироп – на блинчик. Кресс сильно подозревал, что это удовлетворение принадлежит не ему самому.

Он хотел уехать из имения. Улететь в город. Снять номер на ночь – или, допустим, на год. А вместо этого банально запил, сам не понимая, отчего и зачем. Неторопливо, планомерно, часами он нажирался в гостиной, периодически яростно выблевывая выпитое на ковер.
На какое-то время, похоже, он отключился. А когда проснулся, в доме было темно, хоть глаз выколи.
Кресс заворочался на диване. Он слышал звуки. Проклятые твари возились где-то в стенах. Они окружали со всех сторон. Слух его внезапно сделался немыслимо, неправдоподобно острым. Каждый треск половицы, каждый шорох казался шагом песчаного короля…
Кресс, зажмурившись, напряженно ждал: вот-вот он ощутит их ужасные прикосновения. Боялся шевельнуться, чтоб только самому не натолкнуться на кого-то из них.
Кресс всхлипывал и старался лежать как можно неподвижнее.
Тянулись минуты. Ничего не происходило.
Дрожа, он вновь открыл глаза. Тени постепенно смягчались, расплывались, отступали. Сквозь высокие окна лился бледный лунный свет. Зрение привыкало к полумраку.
Гостиная была пуста. Никого, никого, никого – только смутные отголоски кошмаров, которые он сам же спьяну и навыдумывал!
Кресс взял себя в руки. Встал с дивана. Включил свет.
Никого. Ни единой живой души.
Он прислушался.
Ничего. Ни скрипа, ни шороха в стенах. Всё – одна лишь игра воображения, порожденная страхом.
Потом к нему снова пришли воспоминания о Лиссандре и той твари в погребе, и подавить их не выходило уже никак. Кресса переполняли стыд и гнев. Что он натворил, зачем?! Почему?! Надо было помочь Лиссандре выжечь погреб, истребить там все живое. Зачем, почему? А то не знал он, и зачем, и почему. Матка заставила его. Матка вселила в него страх. Во говорила – она обладает псионическими способностями, даже несмотря на свои ничтожные размеры. А теперь она – большая, огромная. Она уже слопала Кэт и Иди, а сейчас там, внизу, еще два трупа к ее услугам. Матка будет жрать – и продолжать расти. И – подумалось кстати – она небось уже к вкусу человечины неплохо попривыкла.
Кресса затрясло, – но он снова, хоть и с трудом, взял себя в руки, и дрожь прекратилась. Матка не причинит ему вреда. Он бог песчаных королей, а белые к тому же всегда ходили у него в любимчиках.
Кресс вспомнил, как вонзал в матку меч. Сразу после этого к нему Кэт заявилась… Кэт? Да пошла она, эта Кэт!

Он больше не мог оставаться в доме. Скоро матка проголодается. Она же огромная, ей много времени не понадобится. Аппетит у нее, наверно, чудовищный. И тогда… что она сделает? Убираться надо, подальше, в городскую безопасность, и поскорей, пока матка еще надежно заперта в винном погребе. Да, но что там за пол? Пластик, а под ним – утрамбованная земля, а воины умеют и копать, и прорывать тоннели. Когда они выберутся на свободу… Крессу и думать про такое не хотелось.
Он метнулся к себе в спальню и принялся торопливо собираться. Упаковал три сумки. Одна-единственная смена одежды, больше не понадобится; ну а все остальное пространство он битком набил ценными вещами – драгоценностями, произведениями искусства и прочими дорогостоящими безделками, с какими слишком жаль было расставаться. Кресс осознавал – больше он сюда не вернется.
Вслед за ним по ступенькам бежал шаркун, – следовал за хозяином, впиваясь в него отчаянным, молящим взглядом. Тощий совсем стал. Кресс прикинул: черт-те сколько времени прошло с тех пор, как он в последний раз кормил зверюгу. Обычно шаркун и сам о себе неплохо умел позаботиться, однако в последнее время, судя по всему, с добычей у него здорово не ладилось. Когда тварь попыталась радостно ухватить Кресса за ногу, тот отпихнул беднягу – да еще и пнул со злостью, и шаркун, похрюкивая от обиды, поплелся прочь.
Неловко ухватив все сумки разом, Кресс поспешил на двор и захлопнул за собой дверь.

Минуту-другую он постоял, прижавшись к стене, – сердце в груди выплясывало. Между ним и глайдером – только несколько метров. Сделать этот десяток шагов ему было страшно. Ярко сияла луна, ясно виднелись следы учиненной перед домом бойни. Погибшие огнеметчики Лиссандры лежали там, где их застигла смерть, – одно тело обгорелое, искореженное; второе – под вспученной массой мертвых песчаных королей. И воины – куда ни глянь, вокруг – черные и красные воины. Кресс не без усилия припомнил, что они тоже мертвы. Больше похоже было, будто они попросту замерли в ожидании, как уже не раз делали прежде.
Чушь, разозлился на себя Кресс. Очередной пьяный кошмар. Он собственными глазами видел, как разносили замки. Черные и красные подохли, белая матка – в ловушке, заточена в погребе. Он несколько раз глубоко и трудно вздохнул, – и ступил на песчаных королей. Панцири захрустели под ногами. Он яростно втаптывал черные и красные тельца в землю, – ни одно не шелохнулось.
Кресс заулыбался. Неторопливо пошел по полю недавней битвы, прислушиваясь к звукам спасения и безопасности.
Хруст. Шорох. Хруст.
Он аккуратно поставил сумки на землю и открыл дверцу глайдера.
Что-то выползло из тени на свет. Светлая фигурка на сиденье глайдера – длиной примерно ему по предплечье. Жвалы тихонько клацнули, на Кресса уставились шесть глазенок, расположенных по всему телу существа…
Кресс обмочился и как можно медленнее отступил.
В глайдере вновь началось движение. Дверь он оставил открытой. Песчаный король выбрался и сторожко двинулся в его сторону. За ним последовали остальные, прятавшиеся раньше под сиденьями или в прогрызенной обивке. Теперь они вышли – все до единого. И окружили глайдер неровным кольцом.
Кресс облизнул пересохшие губы, развернулся и молнией помчался к глайдеру Лиссандры.
Остановился он примерно на полпути, – во втором глайдере тоже происходило шевеление. Твари, едва различимые в лунном свете, явственно напоминали гигантских насекомых.
Всхлипывая, Кресс ретировался к дому. Уже у входной двери он поднял глаза…
Не меньше десятка длинных белых силуэтов карабкались туда и сюда по стенам. Четверо, будто склеенные вместе, – у самой крыши заброшенной колокольни, где некогда свил себе гнездо ястреб-стервятник. Они что-то высекали в камне.
Что-то? Лицо. Очень притом узнаваемое.
Кресса передернуло, он бросился в дом – прямиком к бару с запасами алкоголя.
Изрядная доза выпивки принесла долгожданное сонное забвение. Но потом он проснулся. Вот так, пьяный ли, трезвый – проснулся, и все тут. Башка трещала, от немытого тела несло потом, и хотелось есть.
Он был голоден. Сильно. Как никогда в жизни.
Кресс знал – это не его желудок сейчас сводит голодной болью.
Белый песчаный король, пристроившийся на комоде в спальне, наблюдал, легонько шевеля усиками-антеннами. Большой. Вроде вчерашних, ночных, из глайдера. Кресс подавил в себе желание обратиться в бегство.
– Я… я тебя накормлю, – сказал он белой твари. – Я тебя накормлю.
Слова едва вылетали из пересохшего, точно наждачная бумага, рта.
Кресс вновь облизнул губы и выскочил из комнаты.
В доме было полным-полно песчаных королей, приходилось соображать, куда ставить ногу при ходьбе. Казалось, все воины попросту занимаются собственными делами. Они перестраивали дом, вбегали и выбегали наружу, лазили по стенам, вырезали на них изображения. Дважды – в самых неожиданных местах – Кресс натолкнулся на свои портреты. Лица – искаженные, измученные, перекошенные от страха.

Он вышел на двор – подобрать трупы, разлагавшиеся возле дома; возможно, они помогут унять голод белой матки? Тел не было, исчезли. Оба! Кресс вспомнил, с какой легкостью песчаные короли перетаскивали грузы, во много раз превосходившие их вес.
Жутко было думать, что матка все еще голодна после подобной трапезы.
Кресс зашел обратно в дом и увидел колонну песчаных королей, спускавшихся вниз по ступенькам. Каждый тащил кусок мертвого шаркуна. Голова, проплывая мимо, словно бы смотрела на него с укором.
Кресс опустошил холодильники и продуктовые шкафы – всю еду, что только в доме нашлась, вытащил и ворохом сложил посредине кухонного пола. С десяток белых вои-нов стояли поодаль, поджидая, пока ее можно будет забрать. Замороженными продуктами они побрезговали, бросили в большущей луже талой воды, а остальное унесли.
Еда исчезла, и Кресс, как ни странно, обнаружил: его собственный голод немного ослабел, хоть и не сильно, а ведь он и крошки не проглотил! Впрочем, он понимал: насыщение окажется недолгим. Очень скоро матка опять проголодается. И придется ее накормить.

И тут он понял, что делать. Подошел к видеофону.
– Малада, – произнес самым небрежным тоном, как только подошла к телефону первая из его приятельниц, – я тут сегодня, попозже, думаю небольшую вечеринку забабахать. Да, дорогуша, знаю, раньше надо было предупреждать, но, может, все-таки выберешься? Я очень на тебя надеюсь, правда-правда.
После он позвонил Джаду Раккису. А потом набрал номера остальных. Пятеро приглашение приняли. Кресс и впрямь от души надеялся – этого хватит.

Гостей Кресс встречал снаружи, у дома, – воины там на удивление быстро и тщательно прибрались, если особенно не приглядываться, так и не отличить от того, что было до битвы, – и провожал в дом. Приглашал пройти первыми. Сам за ними не следовал.
Когда четверо оказались внутри, Кресс наконец собрал остатки воли в кулак. Захлопнул дверь за четвертым гостем, наплевал на ошеломленные крики, скоро сменившиеся ужасающими воплями, и опрометью ринулся к глайдеру, на котором приехал приятель. Забрался в кабину, ткнул пальцем в панель управления – и зло выматерился. Случилось то, чего в общем и следовало ожидать, – машинка запрограммирована подниматься в воздух только в ответ на отпечаток большого пальца хозяина.
Последним прибыл Раккис. Стоило лишь опуститься его глайдеру, а Кресс уже подбежал и ухватил Раккиса, едва вылезшего, за руку.
– Быстро назад залазь! – заорал, толкая Джада обратно. – Отвези меня в город. Быстрее, Джад, быстрее. Валим отсюда!
Раккис, однако, лишь пялился во все глаза, не шевелясь:
– Погоди, Саймон, что стряслось-то? Ни хрена не понимаю. А там… вечеринка твоя?
А после стало уже поздно – вокруг них обрушивался, оползал песок, и следили за людьми красные глазенки, и пощелкивали жвалы. Раккис со всхлипом втянул в себя воздух и сделал движение, точно пытаясь запрыгнуть назад в глайдер, – но пара челюстей уже сомкнулась у него на щиколотке, и он упал на колени. Песок вокруг вскипел, пошел волнами. Разрываемый песчаными королями на части, Раккис дергался и отчаянно кричал, – Кресс с трудом мог наблюдать за происходящим.
После он уже не совершал попыток к бегству. Когда все закончилось – вернулся в дом, тупо встал под душ, затем пошел в бар и нажрался до птичьего щебета. В последний раз позволяет он себе подобную роскошь – он это понимал. Все прочие запасы алкоголя в доме хранились внизу, в винном погребе.
За целый день Кресс ни разу не поел, – но уснул с ощущением полнейшей насыщенности, – будто наконец наелся до ушей, а терзавший его голод исчез. Последней связной мыслью Кресса перед тем, как над ним сомкнулся омут кошмарных снов, было: кого бы завтра в гости пригласить?

Утро выдалось сухое и знойное. Кресс разлепил веки – и тотчас увидел песчаного короля, с удобствами обосновавшегося на комоде. Торопливо прикрыл глаза, в надежде, что кошмарный сон исчезнет. А сон и не думал исчезать, да и уснуть снова Крессу больше не удалось, – очень скоро он понял, что лежит и внимательно рассматривает тварь.
Он озирал незваного гостя минут пять, не меньше, преж-де чем в полной мере осознал странность происходящего: песчаный король не шевелился.
Воины, несомненно, способны сохранять почти неестественную неподвижность. На памяти Кресса они наблюдали за противником, замерев, раз, наверное, с тысячу. Но хоть какое-то шевеление всегда имело место: пощелкивали жвалы, подергивались ножки, изгибались длинные, изящные усики-антенны.
А песчаный король у него на комоде был недвижим абсолютно.
Едва дыша, не смея даже надеяться, Кресс встал с дивана. Может, тварь мертва? Может, ее что-то уничтожило? Он пересек комнату…
Глаза песчаного короля были остекленелыми, совершенно черными. Казалось, он распух, раздулся, точно разлагался и гнил изнутри, наполняясь газами, что распирали пластины белого панциря.
Трясущейся рукой Кресс прикоснулся к воину.
Теплый, даже горячий, и с каждой секундой становится горячее. Однако по-прежнему неподвижен.
Кресс отдернул руку – и в этот самый миг от песчаного короля отвалилась часть белого экзоскелета. Обнажившаяся плоть тоже была белой, – нежная и мягкая на вид, лихорадочно воспаленная. Казалось, она подрагивает, пульсируя.
Кресс попятился. Устремился к двери.
В холле лежали еще три воина – в том же состоянии, что и песчаный король из спальни.
Перепрыгивая через песчаных королей, – ни один не шелохнулся, – Кресс сбежал по ступенькам. Дом полнился белыми воинами, и все они были мертвы, или умирали, или, может, в коме находились – да плевать, что с ними стряслось, Кресса это точно не интересовало. Главное, двинуться не способны!
Четверых Кресс обнаружил у себя в глайдере, поднял одного за другим и отшвырнул как можно дальше от машины. Чудовища поганые. Он забрался в глайдер, опустился на одно из изуродованных, полуизъеденных сидений и притиснул большой палец к пусковой клавише на панели управления.
Ничего не произошло.
Кресс повторил попытку. Попытался еще и еще. Ничего! Нечестно, несправедливо, – это же его собственный глайдер, должен завестись! Почему он не поднимается? Непонятно.
В конце концов он вылез и пустился на поиски неполадок. Ожидал худшего – и не ошибся в своих ожиданиях. Песчаные короли перервали гравитационную сеть. Ловушка. Он по-прежнему оставался в ловушке.

Кресс мрачно поплелся обратно в дом. Направился в галерею, нашел там старинный боевой топор, – рядом когда-то меч висел, тот самый, которым он Кэт прикончил.
Он принялся за дело. Песчаные короли так и не шелохнулись ни разу, даже когда их в куски кромсали. Только брызги летели всякий раз, как он наносил удар, – маленькие тельца едва не взрывались. Внутренности выглядели кошмарно: причудливые, полусформированные органы, мрачновато-красная жидкость, до странности похожая на человеческую кровь, – и желтая жижа.
Кресс убил двадцать песчаных королей, и лишь потом до него дошло, насколько бесполезны все усилия. Что они такое, эти воины? Пустое место. И потом, слишком уж их много. День и ночь рубить придется, и тогда еще неизвестно, удастся ли справиться со всеми тварями.
Надо спуститься в винный погреб и зарубить топором матку.
Кресс решительно направился в сторону погреба. Дошел до места, откуда было видно дверь, – и застыл в растерянности.

Дверь исчезла. Стены вокруг изъедены, дверной проем превратился в круглую дыру, вдвое против прежнего размера.
Яма, как есть – яма. И следа не осталось от двери над этой черной пропастью, от двери, надежно заколоченной досками…
Снизу, казалось, расползается удушливое, омерзительное, пугающее зловоние.
Стены – влажные, окровавленные, покрытые пятнами беловатой плесени.
И самое страшное – дыра дышала.
Стоя на другом конце лестничной площадки, Кресс почувствовал: к лицу прикоснулся легкий теплый ветерок, это выдохнула дыра. Он задержал дыхание, чтоб не задохнуться от смрада. Стоило ветру подуть в обратном направлении, Кресс сбежал сломя голову.
В гостиной он разрубил на куски еще троих воинов – и без сил рухнул на диван. Что происходит – непонятно совершенно.
И тогда он вспомнил. Вспомнил о единственном существе, которое, возможно, способно понять происходящее. Кресс поковылял к видеофону, второпях давя одного неподвижного воина за другим и вознося к небесам отчаянные мольбы: пусть связь работает!
Джала Во ответила, – и сломленный Кресс рассказал ей все без утайки.

Она слушала спокойно, не перебивая, почти без выражения – лишь легчайшая тень пробегала порой по бледному, худому лицу. Когда рассказ Кресса подошел к концу, Джала только и прокомментировала:
– Следовало бы оставить вас там.
– Вы не можете, – забормотал Кресс. – Помогите. Я заплачу.
– Я сказала «следовало бы», – уточнила Во. – Следовало бы, но я не собираюсь.
– Спасибо! – взвыл Кресс. – О, я вам так благода…
– Тихо, – перебила Во. – Молчите и слушайте. Случившееся – целиком на вашей совести. Если с песчаными королями хорошо обращаться, они – благородные воители, свято следующие собственным ритуалам. А вы их голодом морили, терзали, мучили – и превратили своими пытками во что-то совсем другое. Вы были их богом. Они таковы, какими вы сами их сделали. Матка у вас в погребе больна, до сих пор страдает от нанесенной вами раны. Возможно, она сошла с ума. Ее поведение… необычно.
Вам надо убираться оттуда, и поскорее. Воины не умерли, Кресс. Они просто в спячке. Я вам рассказывала: когда они вырастают, экзоскелет отпадает. На самом деле обычно такое случается гораздо раньше. Никогда не слышала, чтобы песчаные короли дорастали до подобных размеров, пребывая еще в инсектоидной форме. Предполагаю, однако, что это – очередной результат вреда, который вы причинили белой матке. Ладно, не важно.
Важно другое – метаморфоза, происходящая сейчас с вашими песчаными королями. Понимаете, чем сильнее вырастает матка, тем более разумной она становится. Усиливаются ее псионические способности, разум делается все более сложным, все более требовательным. Воины в хитиновых панцирях вполне подходят для услужения, пока матка мала и всего лишь полуразумна, – но теперь ей нужны другие подданные, с телами, имеющими больше возможностей. Вам ясно? Воинам предстоит переродиться в новую породу песчаных королей. Не могу в точности предположить, как они будут выглядеть. Тут у каждой матки – свои предпочтения, она конструирует тела подданных в соответствии со своими нуждами и желаниями. Однако общие черты сохраняются – ваши обязательно будут двуногими, четырехрукими, с противостоящими большими пальцами. Они окажутся способны управляться со сложной техникой и даже ее самостоятельно создавать. Каждый песчаный король по отдельности разумом не обладает. Но матка – матка весьма и весьма разумна.
Кресс ошалело уставился в лицо Во на экране.
– Ваши рабочие, – выговорил с трудом, – ну, те, что вольер собирали…
Во позволила себе улыбнуться.
– Шейд, – ответила коротко.
– Шейд – песчаный король, – тупо повторил Кресс. – И вы мне продали садок с его… детишками, вон оно как…
– Идиотом не будьте, – поморщилась Во. – Песчаные короли на первой стадии развития – не детеныши, а, скорее, сперматозоиды. В природе их смиряют и контролируют войны. Второй стадии развития достигает едва один на сотню. И только один из тысячи выходит, подобно Шейду, на третью, финальную стадию. Взрослые песчаные короли не испытывают сентиментальных чувств к маленьким маткам. Их слишком много, и их воинов считают паразитами, вредными насекомыми.
Она вздохнула.
– Ладно, мы за этими разговорами зря теряем время. Белый песчаный король скоро очнется от спячки. Он разумен. Вы ему больше не нужны, он вас ненавидит, и он будет очень голоден. На трансформацию тратится много энергии. Матке приходится поглощать невероятное количество пищи – как до, так и после превращения. Так что вам надо срочно выбираться. Понимаете?
– Не получится, – буркнул Кресс. – Глайдер мой сломан, а чужие я завести не могу. Понятия не имею, как их перепрограммировать. Вы за мной не приедете?
– Приедем, – кивнула Во. – Мы с Шейдом выезжаем незамедлительно, однако от Асгарда до вас – больше двухсот километров, а нам к тому же еще и специальное оборудование надо подыскать, чтобы справиться с песчаными королями, которых вы умудрились довести до безумия. Оставаться на месте вам нельзя. Слушайте, ноги-то у вас есть? Вот и идите пешком. Идите в восточном направлении, насколько сумеете определить, где восток, причем сколь можете быстро. Места у вас там пустынные. Нам не составит особого труда засечь ваше движение с воздуха, и песчаные короли уже не сумеют вам навредить. Ясно?
– Да, – сказал Кресс. – Ясно, о да.
Во дала отбой, и он торопливо пошел к двери. На полпути услышал странный звук, будто то ли лопнуло что-то, то ли треснуло.
Один из песчаных королей распался надвое. Из разрыва показались четыре крошечных, покрытых желтовато-розовой кровью ручонки, – раздвинули омертвелую кожу…
Кресс побежал.

Зря он жару в расчет не принял.
Холмы, холмы – спаленные зноем, каменистые. Кресс бежал прочь от дома, бежал изо всех сил, до боли между ребер, до мучительно сорванного дыхания. Потом пришлось идти, – но как только силы немного восстановились, он снова перешел на бег. Так и дальше – он то бежал, то шел, то шел, то бежал, почти час, под безжалостным жарким солнцем. Пот тек ручьем, Кресс жалел, что не догадался захватить с собой воду, – и смотрел, смотрел, задрав голову, в небеса, в надежде увидеть Во и Шейда.
Не создан он для такого! Слишком знойно, слишком сухо, и вообще – он далеко не в спортивной форме. Однако Кресс заставлял себя двигаться дальше, подстегивая воспоминаниями о дыхании матки и мыслями о вертлявых маленьких созданиях, которые сейчас уже наверняка таскаются по всему дому. Остается надеяться, что Во с Шейдом сумеют с ними разобраться.
Насчет Во и Шейда, кстати, у него тоже имелись определенные планы. Это они во всем виноваты, – твердо решил Кресс, – и уж он их заставит заплатить. Лиссандра погибла, ну и что с того? У него и других знакомых профессионалов ее уровня хватает. Он отомстит, отомстит, обещал он себе снова и снова, пока тащился, обливаясь потом, на восток.
Ну… по крайней мере он надеялся, что восток именно там. Никогда не умел ориентироваться по сторонам света и не был твердо уверен, куда сначала ринулся, ошалев от паники, – зато потом очень старался придерживаться, по совету Во, восточного направления.
Только проблуждав несколько часов и не обнаружив ни следа обещанной помощи, Кресс начал подозревать, что все-таки выбрал неверно.
Прошло несколько часов. Ему становилось все страшнее. А вдруг Во и Шейд не сумеют его найти? Он же тут, посреди пустыни, и подохнет. Он не ел двое суток, ослабел и напуган, в горле совсем пересохло – воды бы… Все, дальше идти невозможно. Солнце уже клонится к закату, а в темноте он собьется с пути окончательно. Что произошло? Может, Во и Шейда песчаные короли сожрали? Страх нарастал, страх наполнял Кресса изнутри, перекрывая и зверский голод, и изнурительную жажду. Но Кресс продолжал идти. Теперь, пытаясь бежать, он то и дело спотыкался, а дважды и вовсе падал. При втором падении еще и руку о камень ободрал, – потекла кровь. Кресс, не сбиваясь с шага, присосался к ране, – опасался заражения.
За его спиной солнце коснулось горизонта. Сделалось прохладнее, – и Кресс возблагодарил за это судьбу. Решил: будет продолжать идти, пока не стемнеет, а после ляжет и поспит. Уж конечно, он теперь настолько далеко ушел от песчаных королей, что опасности нет никакой, а утром его обязательно найдут Во с Шейдом.
Взобравшись на следующий холм, Кресс увидел впереди очертания дома.
Дом гораздо меньше его собственного, но тоже довольно вместительный. Жилье, безопасность! Кресс завопил и бросился к нежданному спасению. Там еда, питье, а ему срочно надо поесть, его мутит от запаха воображаемых яств, трясет от голода…
Кресс замахал руками и еще резвее припустил по склону холма, криками призывая обитателей дома. Солнце почти совсем зашло, однако он по-прежнему мог разглядеть с полдюжины детишек, игравших в сумеречных тенях.
– Эй, вы, там! – заорал Кресс. – На помощь! Помогите!
Дети помчались к нему навстречу.

Внезапно Кресс замер.
– Нет, – прошептал он. – Нет, о Господи. Нет.
Сделал, увязая в песке, шаг назад, споткнулся, упал. Вскочил и попытался убежать.
Его поймали с легкостью.
Низкорослые, мерзковатые создания с выпученными глазами и пламенно-оранжевой кожей… Кресс пытался бороться с ними, но безуспешно. Ведь как ни малы они были, а у каждого имелось по четыре руки, у Кресса же – лишь две.
Его поволокли к дому. К тусклому, жалкому дому, выстроенному из осыпающегося песка, – зато там имелся дверной проем, большой и темный. А еще он дышал.
Это было ужасно, – но нет, Саймон Кресс закричал не поэтому. Он закричал, когда из замка высыпались маленькие дети с рыжей кожей. Его потащили мимо, – а дети равнодушно наблюдали. И лица у всех были одинаковые, – точнее, одно лицо на всех.
Его лицо.

Путь креста и дракона

– Ересь, – сообщил он мне.
Солоноватая вода в бассейне мягкой волной ударила о стену.
– Еще одна? – без особого энтузиазма осведомился я. – В эти дни они плодятся, как мухи.
Мое замечание не понравилось. Он шевельнул грузным телом так, что вода на этот раз перехлестнула через край, на кафельный пол приемного покоя. Мои сапоги промокли насквозь. К этому я отнесся философски, тем более что предусмотрительно надел самую старую пару, понимая, что мокрые ноги – неизбежное следствие визита к Торгатону Найн-Клариис Тун, старейшине народа ка-тан, архиепископу Весса, наисвятейшему отцу Четырех законов, главному инквизитору Ордена воинствующих рыцарей Иисуса Христа и советнику его святейшества папы Нового Рима Дарина XXI.
– Будь ереси так же многочисленны, как звезды, любая из них не становится менее опасной, святой отец, – отчеканил он. – И мы, рыцари Христа, должны бороться с ними со всеми и с каждой в отдельности. Кроме того, эта новая ересь ужасна.
– Да, мой господин. У меня и в мыслях не было оспаривать ваше мнение. Примите мои извинения. Просто я очень устал, выполняя задание Ордена на Финнегане, и рассчитывал испросить у вас краткосрочный отпуск. Мне нужно отдохнуть, восстановить силы.
– Отдохнуть? – вновь меня окатило водой. Его черные, без зрачков глаза мигнули. – Нет, святой отец, это невозможно. Ваши знания и опыт жизненно важны для дела, которое я намерен поручить вам. – Голос его чуть помягчел. – Я не успел ознакомиться с вашим отчетом по Финнегану. Вам удалось добиться желаемого?
– Пожалуй, что нет, хотя я убежден, что мы возьмем верх. Церковь сильна на Финнегане. Когда мои попытки найти путь к согласию закончились безрезультатно, пришлось принять более действенные меры. Удалось закрыть газету и радиостанции еретиков. Наши друзья уверены, что их обращение в суд им не поможет.
– Так это блестящее достижение, – воскликнул архиепископ. – Вы одержали победу во славу Господа нашего и церкви.
– Не обошлось без мятежа, – добавил я. Погибло не меньше сотни еретиков и двенадцать наших людей. Я опасаюсь эскалации насилия. Наши священники, входя в город, где пустила корни ересь, подвергаются нападению. Их лидеры рискуют жизнью, выходя за черту города. Я надеялся избежать ненависти и кровопролития.
– Достойно одобрения, но нереалистично, – архиепископ Торгатон вновь мигнул, и я вспомнил, что у народа ка-тан это движение век свидетельствовало о раздражении. – Иной раз не обойтись без крови мучеников, впрочем, еретиков тоже. Ради спасения души можно отдать и жизнь.
– Несомненно, – торопливо согласился я. Торгатон славился своими пространными лекциями, а перспектива выслушивать его битый час меня не привлекала. В приемном покое человек попадал в экстремальные для себя условия, и мне не хотелось находиться в нем дольше, чем требовалось. Сочащиеся водой стены, влажный воздух, да еще запах прогорклого масла, свойственный ка-танцам. Жесткий воротник натирал шею. Под сутаной я весь вспотел, ноги совсем промокли, начал ныть желудок.
Я поспешил перевести разговор в деловое русло.
– Вы сказали, что эта новая ересь куда опаснее остальных, мой господин?
– Да.
– Где она зародилась?
– На Арионе, планете в трех неделях пути от Весса. Живут там только люди. Никак не могу понять, почему вас так легко совратить. Ка-танец, обретя веру, практически никогда не изменяет ей.
– Это известно каждому, – вежливо подтвердил я. Не став, правда, добавлять, сколь ничтожно число ка-танцев, почитавших Иисуса Христа (их общее число не доходило до тысячи). Народ этот мало интересовался другими цивилизациями и путями их развития: подавляющее большинство миллионов ка-танцев следовали своей древней религии. Торгатон Найн-Клариис Тун являл собой исключение из правила, – он был в числе первых новообращенцев, когда два столетия назад папа Видас Пятидесятый постановил, что священниками могут быть и негуманоиды. Жили ка-танцы долго, поэтому не приходилось удивляться тому, что за двести лет благодаря своей несгибаемой вере Торгатон поднялся столь высоко в церковной иерархии. Каждая новая раздавленная ересь приближала Торгатона к красной шляпе кардинала. И судя по всему, ждать оставалось совсем недолго.
– Наше влияние на Арионе невелико, – продолжал архиепископ. Руки его, четыре толстые култышки зелено-серого цвета, двигались в такт словам, рассекая воду, грязно-белые жгутики у дыхательного отверстия постоянно подрагивали. – Несколько священников, несколько церквей, немногочисленная паства. Еретики численно превосходят нас на этой планете. Я надеюсь на ваш тонкий ум, вашу проницательность. Обратите этот недостаток в пользу. Ересь лежит там прямо на поверхности. Полагаю, вы сразу найдете ее слабые места и поможете заблудшим душам вернуться на путь истинный.
– Разумеется. А в чем суть этой ереси? Что я должен разоблачать? – мой последний вопрос указывал, сколь некрепка моя собственная вера. Причиной этому были все те же еретические течения, убеждения и догматы, которые постоянно крутились в голове, мучили ночными кошмарами. Как тут провести четкую границу между своей верой и чужой? Кстати, эдикт, позволивший Торгатону надеть сутану, привел к тому, что с полдюжины миров вышло из-под крыла Нового Рима. И те, кто последовал по этой тропе, видели проявление самой отвратительной ереси в олицетворяющем власть церкви огромном инопланетянине, совершенно голом (не считая жесткого воротника на шее) и плавающем передо мною в бассейне. По числу верующих среди человечества христианская церковь прочно занимала первое место. Каждый шестой человек был христианином. Но кроме церкви истинной насчитывалось еще семьсот христианских сект, почти таких же многочисленных, как Единственно истинная католическая межзвездная церковь Земли и тысячи миров. Даже Дарин XXI, при всем своем могуществе, был только одним из семи, носивших титул папы. Когда-то я не мог пожаловаться на недостаток веры, но слишком долго пришлось мне прожить среди еретиков и неверующих. Теперь же даже молитвы не разгоняли моих сомнений. Поэтому я не испытал ужаса, только легкий интерес проснулся во мне, когда архиепископ поведал мне суть ереси Ариона.
– Они сделали святым Иуду Искариота.

Как старший рыцарь-инквизитор, я имел собственный звездолет. До того как попасть ко мне, он носил имя святого Фомы, но я счел это название несоответствующим кораблю, предназначение которого бороться с ересью, и назвал его «Истина Христова».
Управлялся звездолет экипажем из шести братьев и сестер ордена святого Христофора-путешественника. Капитаном была молодая женщина: я переманил ее с торгового судна.
На звездолете я был единственным пассажиром. Поэтому все три недели полета от Весса до Ариона можно было посвятить изучению еретической Библии, экземпляром которой снабдил меня один из помощников архиепископа. Толстым тяжелым фолиантом в кожаном переплете, с золотым обрезом, с красочными голографическими иллюстрациями. Великолепная работа, выполненная человеком, влюбленным в уже забытое искусство книгопечатания.
Репродукции картин (оригиналы, как я понял, украшали стены собора Святого Иуды на Арионе) впечатляли. Мастерством тамошние художники ничем не уступали таммервенцам и рохоллидейцам, расписавшим собор Святого Иоанна в Новом Риме.
На первой странице имелась сноска, что книга одобрена Лукианом Иудассоном, Первым Учителем ордена Иуды Искариота.
Называлась она «Путь креста и дракона».
«Истина Христова» скользил меж звезд, а я не спеша читал, поначалу делая пометки, чтобы лучше разобраться в сути новой ереси, но постепенно увлекся странной, захватывающей фантастической историей. Слова дышали страстью, мощью, поэзией. Впервые я столкнулся со святым Иудой Искариотом, личностью сложной, честолюбивой, далеко не ординарной, собравшей в себя все плюсы и минусы человеческого характера.
Сын проститутки, родился он в сказочном древнем городе-государстве Вавилон в тот самый день, когда в Вифлееме на свет божий появился Спаситель. Детство его прошло в канавах и подворотнях. Сначала он продавал себя, потом, став старше, предлагал желавшим утолить свою похоть других. Еще юношей он начал постигать азы черной магии и к двадцати годам, овладев ее премудростями, стал колдуном. Ему удалось подчинить своей воле драконов, самых чудовищных созданий – огромных огнедышащих летающих ящеров Земли. Тогда-то его и прозвали Иуда – Укротитель Драконов. Этот эпизод иллюстрировала великолепная картина. Иуда в темной пещере, с горящими глазами, взмахивает раскаленным добела бичом, дабы не подпустить к себе громадного золотисто-зеленого дракона. Под мышкой у него корзина, крышка чуть сдвинута, из нее торчат головки трех только что вылупившихся из яиц дракончиков. Четвертый дракончик ползет по его рукаву. Этим кончалась первая часть его жизнеописания.
Во второй он стал Иудой-Покорителем, Иудой – Королем Драконов, Иудой из Вавилова. Верхом на самом большом из своих драконов, с железной короной на голове и мечом в руке, он превратил Вавилон в столицу величайшей империи древней Земли, простиравшейся от Испании до Индии. Он правил, сидя на троне в виде дракона средь висячих садов, построенных по его приказу. Там он судил Иисуса из Назарета, пророка-бунтаря, приведенного пред его очи избитым и окровавленным. Иуда не отличался терпеливостью, и Христос, прежде чем кончился допрос, потерял еще много крови. А так как Иисус не ответил на вопросы, Иуда распорядился выбросить лже-пророка на улицу, предварительно отрубив ему ноги.
– Целитель, излечи себя, – презрительно бросил он на прощание.
Затем пришло Раскаяние, видение в ночи, и Иуда Искариот отказался от короны, черной магии, богатств, чтобы последовать за человеком, им же искалеченным. Презираемый теми, кем правил, Иуда стал Ногами Господа нашего и год носил Иисуса на спине по дорогам созданной им Империи. А после того как Иисус излечил себя, Иуда шагал рядом с ним – его верный друг и соратник, первый среди двенадцати апостолов. Иисус наделил Иуду даром понимать любой язык, вернул и освятил драконов, которых отослал прочь кающийся Иуда, и направил своего ученика в далекое странствие за океан «распространить слово Мое там, куда Я не могу прийти».
Но однажды в полдень померкло солнце, задрожала земля. Иуда развернул драконов, и могучие крылья понесли его назад. Над бушующим океаном. До города Иерусалима он добрался слишком поздно: Иисус уже умер, распятый на кресте.
В тот миг вера его пошатнулась, и три последующие дня Великий Гнев Иуды сотрясал древний мир. Его драконы стерли с лица земли Храм Иерусалимский, выгнали всех людей из города, обрушились на Рим и Вавилон. Сам он нашел одиннадцать апостолов, допросил их и узнал, что один из них, Симон, прозванный Петром, трижды предал Спасителя. Собственными руками он задушил Петра и бросил труп на съедение драконам. А потом послал их зажигать повсюду погребальные костры в память Иисуса из Назарета.
Но Иисус воротил драконов. Пожары погасли, а из желудков их изверглись части тела Петра, и тот ожил. Иисус назначил его главою Церкви.
А потом драконы умерли, не только прирученные Иудой, но и все остальные, ибо они являлись живым свидетельством могущества и мудрости Иуды Искариота, великого грешника. Иисус лишил Иуду дара понимать все языки и излечивать страждущих. Он лишил его даже зрения, ибо тот вел себя словно слепец (на одной из картин слепой Иуда плакал над телами мертвых драконов). И сказал он Иуде, что долгие годы его будут помнить как Предателя, люди будут проклинать его имя, все, что он сделал хорошего, будет забыто.
И тоща же Христос оказал Иуде благодеяние, потому что тот любил Его всем сердцем, – продлил жизнь, чтобы, бродя по свету. Иуда осознал свои грехи, получил прощение и после чего бы умер.

* * *

С этого начался последний этап жизни Иуды Искариота, но длился он очень долго. Повелитель Драконов, друг Христа, превратился в слепого странника, отовсюду изгнанного, лишившегося друзей, бредущего по дорогам Земли в бесконечной своей жизни, находя пустыню там, где когда-то гордо высились крепостные стены цветущих городов. А Петр, первый папа и его вечный враг, распространял повсюду лживую басню о том, как Иуда Искариот продал Христа за тридцать сребреников, так что Иуда не решался даже произносить свое подлинное имя. Одно время он назывался как Странствующий Джу. Потом было много других имен.

Жил он более тысячи лет. Стал проповедником и целителем, любил животных, а церковь, основанная Петром, не переставала преследовать его. В конце концов обрел он мудрость и успокоение души. И Христос спустился к его смертному одру, и они примирились, и Иуда прослезился. И прежде чем он умер, Христос пообещал ему, что Он позволит некоторым помнить, каким на самом деле был Иуда, а со временем весть эта будет распространяться все шире и ложь, выдуманная Петром, забудется.
Такой была жизнь Иуды Искариота, изложенная в книге «Путь креста и дракона». В ней же имелись его проповеди и тексты неканонических книг, приписываемых ему.
Перевернув последнюю страницу, я пошел к Арле-к-Бау, капитану «Истины Христовой». Арла, крупная, флегматичная женщина, не испытывала особой тяги к религии, но я ценил ее мнение. Остальные члены экипажа, братья и сестры ордена святого Христофора, отшатнулись бы в ужасе, увидев, что у меня в руках.
– Интересно, – прокомментировала Арла, возвращая мне фолиант.
Я хохотнул:
– И это все?
Она пожала плечами:
– История занимательная и не менее драматичная. Читается даже лучше, чем ваша Библия, Дамиэн.
– Согласен, – признал я. – Но это же чистый нонсенс. Смесь доктринерства, мифологии и суеверий. Развлекает, не лишено воображения, захватывает читателя. Но сколь нелепо. Разве можно поверить в драконов? В безногого Христа? А Петр, собранный воедино, после того как его сожрали по частям четыре дракона?
Арла усмехнулась.
– Во всяком случае, не глупее превращения воды в вино или Христа, идущего по волнам, или человека, живущего в чреве рыбы. – Арла любила подкалывать меня. Капитаном моего звездолета она стала со скандалом, неверующих вообще предпочитали не брать на борт, но дело свое она знала, и мне нравился ее здоровый скептицизм, не дающий засохнуть моим мозгам. Да и ума ей было не занимать. Последнее я ценил куда больше слепого повиновения.
– Разница есть, – упорствовал я.
– Неужели? – Ее глаза впились в мои. – Ах, Дамиэн, признайтесь, книга вам понравилась.
Я откашлялся.
– Она разбудила мое любопытство. – Арла не ошиблась, чего уж спорить зря. Но я счел необходимым разъяснить свою позицию. – Вы знаете, с чем мне обычно приходится иметь дело. Незначительные отклонения от догм, ложно истолкованные и действительно путаные абзацы из Библии, откровенные политические интриги, цель которых – провозгласить честолюбивого епископа планетарной системы новым папой, а быть может, добиться каких-то льгот от Нового Рима или Весса. Война бесконечная, грязные и мерзкие битвы. Они изматывают меня духовно, морально, физически. После каждой я похож на выжатый лимон, – я постучал пальцем по кожаному переплету. – Тут – иное. Ересь, разумеется, должна быть раздавлена, но я с нетерпением жду встречи с этим Лукианом Иудассоном.
– А какие великолепные иллюстрации. – Арла, пролистывая «Путь креста и дракона», остановила взгляд на одной из них, едва ли самой лучшей: Иуда, плачущий над драконами. Я улыбнулся, видя, что иллюстрация произвела на нее такое же впечатление, как и на меня. А потом нахмурился, ибо понял, сколь серьезны трудности, с которыми мне предстояло столкнуться.

Так оно, собственно, и получилось, когда «Истина Христова» прибыл в фарфоровый город Аммадон на планете Арион, где обосновался орден святого Иуды Искариота.
Арион, планету земного типа с мягким климатом, колонизировали триста лет назад. Численность населения приближалась к девяти миллионам. В Аммадоне, единственном крупном городе, проживало около двух миллионов. Высокий уровень техники обеспечивался главным образом импортом. Промышленностью Арион похвастаться не мог. Люди, однако, там жили творческие, сферой приложения их талантов было искусство, пышно расцветавшее на планете. Одним из принципов тамошнего общества являлась свобода религиозных убеждений, хотя религия не была в почете. Большинство населения предпочитало полагаться на себя, а не на Бога. Здесь сосуществовали полтора-два десятка различных религий, в том числе и Единственно истинная межзвездная католическая церковь, не так давно располагавшая двенадцатью храмами. Теперь их осталось девять.
Три другие перешли под крыло быстро растущего ордена святого Иуды Искариота, который также построил еще двенадцать новых храмов.
Епископ Ариона, темнокожий, сухощавый мужчина с коротко стриженными волосами, не обрадовался моему приезду.
– Дамиэн Хар Верис! – изумленно воскликнул он, когда я появился в его резиденции. – Мы, разумеется, слышали о вас, но представить, что удостоимся чести увидеть вас, тем более принимать у себя, не могли. Число наше так мало…
– И продолжает уменьшаться, – прервал я его. – Поэтому господин мой, архиепископ Торгатон обеспокоен. А вот вы, ваше преосвященство, наоборот, похоже, абсолютно спокойны: даже не сочли нужным сообщить нам об активизации секты почитателей Иуды.
Он было рассердился, но разом смирил гордыню. Рыцарь-инквизитор представлял немалую опасность даже для епископа.
– Мы, разумеется, очень озабочены. И прилагаем все силы, чтобы одержать верх над ересью. Если вы можете помочь нам советом, мы с радостью выслушаем вас.
– Я – инквизитор Ордена воинствующих рыцарей Иисуса Христа. И не раздаю советов, ваше преосвященство. Я действую. С этим меня послали на Арион. А теперь скажите мне, что вы знаете об этой ереси и ее Первом Учителе, Лукиане Иудассоне.
– Разумеется, отец Дамиэн. – Епископ дал знак слуге принести поднос с вином и сыром, а затем начал излагать короткую, но динамичную историю культа Иуды. Я слушал, полируя ногти об алый лацкан пиджака и изредка прерывая рассказчика вопросами. И прежде чем он дошел до половины, я принял решение лично навестить Лукиана. Из всех вариантов возможных действий этот представлялся мне наилучшим.
Да я и сам хотел повидаться с ним.

Внешнему виду на Арионе придавалось немалое значение. Поэтому я счел необходимым позаботиться о том, чтобы Лукиан сразу понял, с кем имеет дело. Надел лучшие сапоги, темные, ручной работы, из римской кожи, которые никогда не бывали в приемном покое Торгатона, строгий черный костюм с широкими лацканами и жестким воротником. На шее висел превосходный золотой крест. Воротник скрепляла булавка в форме меча (тоже золотая): знак рыцаря-инквизитора. Брат Денис тщательно выкрасил мои ногти, они стали черными, как эбонит, затем, зачернив веки и ресницы, покрыл лицо тончайшей белоснежной пудрой. Я сам испугался, посмотревшись в зеркало, столь грозным был у меня вид. Улыбнулся, но лишь на мгновение – улыбка все портила.
К собору Иуды Искариота я отправился пешком по широким золотистым улицам Аммадона, окаймленным алыми деревьями. Шептуньи, называли их горожане. И действительно, длинные, свисающие с ветвей усики, казалось, что-то нашептывали легкому ветерку. Со мной шла сестра Юдит. Низенького росточка, хрупкая даже в комбинезоне с капюшоном, какие носили монахи ордена святого Христофора. С добрым, мягким лицом и чистыми, невинными глазами. Я ей полностью доверял. Она уже убила четверых, пытавшихся напасть на меня.
Собор отстроили недавно. Величественный, полный достоинства, он возвышался среди цветочных клумб и золотистой травы. Сады окружала высокая стена. Снаружи ее украшали фрески. Некоторые из них были оригиналами иллюстраций, которые я видел в книге «Путь креста и дракона». Прежде чем войти в ворота, я остановился, чтобы еще раз полюбоваться ими. Фрески покрывали и стены собора. Никто не попытался остановить нас в воротах. Люди гуляли средь клумб или сидели на скамьях под серебряницами и шептуньями.
Сестра Юдит и я огляделись, а затем зашагали к собору.
И только начали подниматься по лестнице, как из массивных дверей вышел мужчина. Светловолосый, толстый, с окладистой бородой, в сутане из тонкой материи, ниспадавшей на ноги, обутые в сандалии. На сутане были нарисованы драконы и мужской силуэт с крестом в руке.
Когда я поднялся по лестнице, мужчина поклонился мне в пояс.
– Отец Дамиэн Хар Верис, рыцарь-инквизитор, – он широко улыбнулся. – Приветствую вас во имя Иисуса и святого Иуды. Я – Лукиан.
Я отметил про себя, что надлежит незамедлительно выяснить, кто из слуг епископа поставляет информацию культу Иуды, но лицо мое осталось бесстрастным. Все-таки прошел не один год, как я получил сан рыцаря-инквизитора: подобных сюрпризов выпало на мою долю с лихвой.
– Отец Лукиан Мо, – без улыбки пожал я протянутую руку, – я хотел бы задать вам несколько вопросов.
Он же улыбнулся вновь:
– Конечно, конечно. Я в этом не сомневаюсь.
Мы прошли в просторный, но скромно обставленный кабинет Лукиана. Еретики не признают роскоши, с которой давно сроднились служители церкви. Из излишеств он позволил себе лишь одну картину, на стене за его столом.
Картину, в которую я уже влюбился: слепой Иуда, плачущий над убитыми драконами.
Лукиан тяжело опустился в кресло, указал мне на второе, напротив стола. Сестру Юдит мы оставили за дверями кабинета.
– Я лучше постою, отец Лукиан, – ответил я, зная, что это дает мне определенные преимущества.
– Просто Лукиан, – поправил он меня. – Или Лука, если предпочитаете. Мы не приемлем титулы.
– Вы – отец Лукиан Мо, родившийся на Арионе, окончивший семинарию на Кэтадее, бывший священник Единственно истинной межзвездной католической церкви Земли и тысячи миров, – возразил я. – И обращаться к вам надлежит так, как того требует ваш сан, святой отец. От вас я жду того же. Это понятно?
– Да, конечно, – дружелюбно ответил он.
– В моей власти лишить вас права приобщения к святым тайнам и отлучить от церкви за распространяемую вами ересь. На некоторых планетах я даже мог приговорить бы вас к смерти.
– Но не на Арионе, – вставил Лукиан. – Нам свойственна веротерпимость. Кроме того, числом нас поболе, – он вновь улыбнулся. – Что же касается остального, нет возражений. Я уже давно никого ни к чему не приобщаю; я Первый Учитель, и долг мой – мыслить, указывать путь, помогать остальным обрести веру. Отлучите меня от вашей церкви, если это доставит вам удовольствие, отец Дамиэн. Ведь наша цель – осчастливить всех.
– Вы изменили истинной вере, отец Лукиан, – я положил на его стол «Путь креста и дракона», – но, как я вижу, нашли другую, – тут я позволил себе улыбнуться ледяной, внушающей ужас, улыбкой. – С более нелепой выдумкой мне еще встречаться не доводилось. Но вы, наверное, скажете мне, что говорили с Богом, что он поведал вам это новое откровение, чтобы вы могли очистить честное имя святого Иуды, не так ли?
Теперь уже Лукиан улыбался во весь рот. С сияющими глазами он поднял книгу со стола.
– О нет. Я все выдумал сам.
– Что? – Я не мог поверить своим ушам.
– Да, да, все выдумал. Разумеется, я пользовался многими источниками, в основном Библией, но, полагаю, большая часть «Креста и дракона» – мое творение. И вы должны согласиться, получилось неплохо. Естественно, при всей моей гордыне я не мог поставить на титуле свое имя, лишь отметил, что она одобрена мною. Вы, наверное, заметили? На большее я не решился.
На мгновение я лишился дара речи, но достаточно быстро пришел в себя.
– Вы меня удивили, – не оставалось ничего другого, как признаться в этом. – Я-то ожидал встретить безумца с больным воображением, убежденным в том, что он говорил с Богом. Мне уже приходилось иметь дело с такими фанатиками. Но я вижу перед собой улыбающегося циника, высосавшего из пальца целую религию ради собственной выгоды. Знаете, фанатики и те лучше вас. Вы недостойны даже презрения, отец Лукиан. Гореть вам в аду целую вечность.
– Я в этом сомневаюсь, – Лукиан по-прежнему улыбался, – да и ваша оценка неверна. Во-первых, я не циник, во-вторых, не имею никакой выгоды от моего дорогого святого Иуды. Честное слово. Будучи священником вашей церкви, я жил в куда большем комфорте. Я сделал все это, потому что таково мое призвание.
Я сел.
– Вы меня совершенно запутали. Объяснитесь.
– А вот теперь я собираюсь сказать вам правду. – Тон его показался мне странным. Он словно произносил заклинание. – Я – Лжец.
– Вы хотите запутать меня детскими парадоксами, – насупился я.
– Отнюдь, – опять улыбка. – Лжец. С большой буквы. Это организация, отец Дамиэн. Религия, если хотите. Великая, могучая вера. А я – мельчайшая ее часть.
– Такая церковь мне незнакома.
– Естественно, это тайная организация. Другого и быть не может. Вы понимаете, не так ли? Люди любят, когда им лгут.
– Я – тоже, – выдавил из себя я.
На лице Лукиана отразилась обида.
– Я же сказал, что это правда. Когда такое говорит Лжец, вы можете ему поверить. Как еще мы можем доверять друг другу?
– И вас много? – Я уже начал догадываться, что Лукиан такой же безумец, как и любой еретик: он столь же фанатичен в своих убеждениях. Но у него был более сложный случай. Ересь внутри ереси. Долг инквизитора требовал докопаться до самой сути.
– Много, – кивнул Лукиан. – Столь много, что вы бы удивились, отец Дамиэн, узнав точное число. Но кое о чем я не решаюсь сказать вам.
– Так скажите то, на что решаетесь, – бросил я.
– С радостью, – воскликнул Лукиан Иудассон. – Мы, Лжецы, как и любая религия, принимаем несколько постулатов на веру. Вера, как вы понимаете, необходима. Есть положения, которые невозможно доказать. Мы верим, что жизнь стоит того, чтобы прожить ее. Это один из наших догматов. Цель жизни – жить, сопротивляться смерти, возможно, даже бросить вызов энтропии.
– Продолжайте. – Слова Лукиана, против воли, разожгли мой интерес.
– Мы также верим, что счастье есть благо, поискам которого надобно посвятить себя.
– Церковь не противится счастью, – заметил я.
– Неужели? – удивился Лукиан. – Ну да не будем спорить. Какую бы позицию ни занимала церковь в вопросе о счастье, она проповедует веру в загробную жизнь, в высшее существо и требует выполнения жестких моральных норм.
– Истинно так.
– Лжецы не верят ни в жизнь после смерти, ни в Бога. Мы принимаем вселенную как она есть, отец Дамиэн, со всеми ее жесткими истинами. Мы, кто верит в жизнь и ценит ее более всего на свете, должны умереть. А потом не будет ничего, кроме пустоты. В жизни нашей нет цели, поэтики, смысла. Не найдем мы этого и в нашей смерти. Когда мы уйдем, нас будут вспоминать лишь непродолжительное время, а потом забудут, словно мы не жили. Наши планеты и наша вселенная лишь ненадолго переживут нас. Все поглотит ненасытная энтропия, и наши жалкие усилия не уберегут нас от такого конца. Вселенная исчезнет. Она обречена. Вечность – понятие недостижимое.
От слов Лукиана по телу пробегала дрожь. Моя рука машинально гладила крест.
– Мрачная философия, и насквозь фальшивая, – прокомментировал я его монолог. – Такие мысли посещали и меня. Наверное, все мы должны пройти через это. Но на самом деле все не так. Моя вера защитила меня от подобного нигилизма. Вера – надежный щит против отчаяния.
– О, я это знаю, мой друг, мой рыцарь-инквизитор, – покивал Лукиан. – Рад видеть, что вы меня поняли. Вы почти стали одним из нас.
Я нахмурился.
– Вы ухватили самую суть, – продолжал Лукиан. – Истины великие, как, впрочем, и те, что поменьше, непереносимы для большинства людей. Мы находим защиту от них в вере. Моей, вашей, любой другой. Все остальное, пока мы верим искренне и непоколебимо в выбранную нами ложь, – чепуха. – Он прошелся пальцами по окладистой белокурой бороде. – Наши психологи считают, что счастливыми ощущают себя лишь те, кто верит. В Иисуса Христа или Будду, переселение душ или бессмертие, в силу любви или платформу политической партии. Все едино. Они верят. И счастливы. Отчаиваются, даже кончают с собой другие, ищущие истину. Истин много, а вот вероучений недостает, да и скроены они неважно, на скорую руку – противоречия да ошибки. А ошибки порождают сомнения: наша вера теряет опору, и вместе с ней от нас уходит счастье.
Я сразу понял, к чему клонит Лукиан Иудассон.
– Ваши Лжецы выдумывают вероучения.
Лукиан улыбнулся:
– И самые разные. Не только религиозные. Подумайте об этом. Мы знаем, сколь сурова правда. Прекрасное куда предпочтительнее. Мы изобретаем прекрасное. Вероисповедание, политические движения, высокие идеалы, любовь, дружба – все это ложь, обман. Мы придумываем и их, и многое, многое другое. Мы совершенствуем историю, мифы, религию, делая все это более прекрасным, более доступным для восприятия. Разумеется, что ложь наша зачастую несовершенна. Слишком могучи истины. Но, возможно, придет день, когда мы предложим столь великую ложь, что в нее поверит все человечество. А пока приходится обходиться тысячами маленьких обманов.
– Полагаю, до вас, Лжецов, мне нет никакого дела, – ледяным голосом отвечал я. – Вся моя жизнь посвящена одному – поиску правды.
Лукиан снисходительно усмехнулся.
– Святой отец Дамиэн Хар Верис, рыцарь-инквизитор, уж я-то вас знаю. Вы сами Лжец. Вы усердно трудитесь. Ваш звездолет в постоянном движении, вы посещаете планету за планетой и на каждой уничтожаете дураков, мятежников – всех тех, кто смеет сомневаться во лжи, которой вы служите.
– Если моя ложь хороша, зачем вы покинули ее?
– Религия должна соответствовать культуре и обществу, идти с ними рука об руку, а не противостоять им. Если возникает конфликт, противодействие, ложь рушится, а с ней исчезает и вера. Ваша церковь годится для многих миров, святой отец, но не для Ариона. Тут жизнь легка, а ваша вера сурова. Здесь любят и ценят красоту, предложить которую вы не можете. Поэтому мы улучшили вашу идею. Долгое время мы изучали эту планету. Составили ее психологический профиль. Святой Иуда будет процветать на Арионе. Его судьба – многоликая драма, красивая, запоминающаяся. Эстетам она придется по душе. Жизнь его – трагедия со счастливым концом. На Арионе обожают такие истории. А драконы? Какой изящный штрих. Мне думается, что ваша церковь напрасно их не использовала. Удивительные, очаровательные создания.
– Существовавшие лишь в мифах, – напомнил ему я.
– Едва ли. – Он покачал головой. – Смотрите сами, – губы его разошлись в улыбке, – все возвращается к вере. Можете ли вы знать, что в действительности произошло три тысячи лет назад? У вас один Иуда. У меня – другой. Мы оба опираемся на книги. Ваша правдивее? Вы и впрямь в это верите? Я допущен лишь в первый круг ордена Лжецов и не знаю всех секретов, но мне известно, что орден наш очень древний. Не удивлюсь, если вдруг окажется, что Евангелие написано такими же людьми, как я. Возможно, Иисуса никогда не было, впрочем, как и Иуды.
– Я убежден, что вы ошибаетесь, – возразил я.
– А добрая сотня людей в этом здании искренне убеждены, что святой Иуда был таким, и только таким, как написано в «Пути креста и дракона». Вера – это благо. Вы, наверное, не знаете, что с появлением на Арионе ордена святого Иуды число самоубийц сократилось на треть.
Я медленно поднялся.
– Вы такой же фанатик, как и любой еретик, когда-либо встречавшийся мне, Лукиан Иудассон. Как человека, потерявшего веру, я жалею вас.
Встал и Лукиан.
– Пожалейте себя, Дамиэн Хар Верис. Я обрел новую веру и счастлив. Вас же, дорогой друг, мучают сомнения – душа ваша мечется, не находя покоя.
– Это ложь! – кажется, я сорвался на крик.
– Пойдемте со мной. – Лукиан коснулся маленькой пластины на стене, и картина, изображавшая Иуду, плачущего над драконами, исчезла, открыв уходящие вниз ступени.
В подвале высился большой стеклянный аквариум, заполненный зеленой жидкостью. В ней плавало нечто похожее на человеческий эмбрион, состарившееся и инфантильное одновременно, с огромной головой и крохотным тельцем. От рук, ног, половых органов к стенам аквариума бежали трубки, исчезающие в каких-то машинах, – они поддерживали жизнь этого уродца.
Когда Лукиан включил свет, уродец раскрыл глаза. Большие, черные, они, казалось, заглядывали мне в душу.
– Это мой коллега. – Лукиан похлопал по стенке аквариума. – Джон Азур Крест, Лжец четвертого круга.
– И телепат, – добавил я.
На других мирах я сам организовывал погромы телепатов, в основном детей. Церковь учит, что сверхъестественные способности – происки дьявола. О них не упомянуто в Библии. Но я всегда сожалел об убиенных.
– Джон узнал о вашем приходе, едва вы вошли в ворота, и сообщил мне. Лишь несколько человек знают о его присутствии в соборе. Помощь его для нас бесценна. Он распознает веру истинную и мнимую. В мой череп вживлен датчик. Джон может постоянно общаться со мной. Именно он, поняв, что вера моя иссякает, почувствовав глубину моего отчаяния, вовлек меня в орден Лжецов.
Уродец в аквариуме заговорил. Его металлический голос раздался из забранного решеткой динамика:
– Я чувствую твое отчаяние, Дамиэн Хар Верис, опустошенный священник, инквизитор, задававший слишком много вопросов. Ты болен душой, устал… и ты не веришь. Присоединяйся к нам, Дамиэн. Ты долго, очень долго был Лжецом!
На мгновение я заколебался, задумавшись, а во что я действительно верю, начал рыться в душе в поисках моей веры, того огня, что когда-то поддерживал меня. Где она, непреложность учения Церкви, где живший во мне Христос? Ничего, ничего-то я не нашел. Я был пуст, выжжен изнутри бесконечными вопросами и болью. Но когда я открыл рот, чтобы ответить Джону Азуру Кресту и улыбающемуся Лукиану Иудассону, я нашел то, во что верил, и верил всегда.
ПРАВДА.
Я верил в правду, даже если вера эта причиняла боль.
– Он потерян для нас, – изрек телепат, носивший, словно в насмешку, имя Крест.
Улыбка Лукиана потухла.
– Неужели? А я так надеялся, что вы станете одним из нас, Дамиэн. Ведь оставался один шаг.
Внезапно меня охватил страх, и я чуть не кинулся вверх по ступеням к сестре Юдит. Лукиан рассказал мне слишком много, а я отверг его предложение.
Телепат сразу почувствовал мой страх.
– Ты не сможешь причинить нам вреда, Дамиэн. Иди с миром. Лукиан не сказал тебе ничего особенного.
Лукиан хмурился.
– Я рассказал ему немало, Джон.
– Да, но может ли он доверять словам такого лжеца, как ты? – маленький бесформенный ротик уродца изогнулся в улыбке, большие глаза закрылись.
Лукиан вздохнул и повел меня к лестнице.

Лишь через несколько лет я понял, что лгал именно Джон Азур Крест, а жертвой его лжи стал Лукиан. Я мог причинить им вред. Что, собственно, и сделал.
Причем мне не пришлось прибегать к особым хитростям. У епископа нашлись друзья и в правительстве, и в средствах массовой информации. Деньги помогли мне самому свести знакомство с нужными людьми. Прежде всего я выдал местонахождение Креста, обвинив его в том, что он использует свои сверхъестественные способности для воздействия на сознание последователей Лукиана. Мои друзья отнеслись к этим обвинениям вполне серьезно. Посланный к собору ударный отряд взял телепата под охрану, после чего его отдали под суд.
Разумеется, он без труда доказал свою невиновность. Люди-телепаты могут читать чужие мысли лишь вблизи, а на большее, за редким исключением, просто не способны. Но встречаются они редко, их боятся, а Крест еще обладал и устрашающей внешностью. Короче, его оправдали по всем пунктам обвинения, но предложили незамедлительно покинуть Аммадон. И он отбыл на другую планету в неизвестном направлении.
У меня не было желания отправить его за решетку. Суда над ним вполне хватило, чтобы в стене лжи, столь любовно сложенной Лукианом и Крестом, возникли трещины. Путь к вере тернист, но потерять ее можно очень легко, ибо малейшее сомнение начинает подтачивать, казалось бы, незыблемое основание.
Епископ и я трудились не покладая рук, сея новые сомнения. Надо отметить, лжецы поработали на славу. Аммадон, как и многие культурные центры, имел компьютерную систему, связывающую школы, университеты, библиотеки, – каждый желающий мог в любой момент воспользоваться информацией, накопленной цивилизацией за многие тысячелетия.
И при проверке обнаружилось, что история Рима и Вавилона слегка подправлены. Трижды я нашел ссылки на Иуду Искариота, в одной он упоминался как предатель, в другой – как святой, в третьей – как покоритель Вавилона. Говорилось, что именно он построил висячие сады, и там же приводился так называемый кодекс Иуды.
А согласно сведениям, хранящимся в библиотеке Аммадона, драконы исчезли на Земле во времена Христа.
Мы вычистили всю эту ложь, выбросили из памяти компьютеров, хотя для этого нам пришлось заручиться поддержкой полудюжины нехристианских миров. Только получив официальные заверения от них, библиотекари и академики Аммадона признали, что дело не в простом споре двух религий.
К тому времени орден святого Иуды, выставленный напоказ во всей своей неприглядности, таял на глазах. Лукиан Иудассон уже перестал улыбаться и в основном сердито хмурился. По меньшей мере половина его церквей закрылось, лишившись прихожан.
Разумеется, ересь никогда не умирает полностью. Всегда есть те, кто продолжает верить, несмотря ни на что. Наверняка и по сей день «Путь креста и дракона» читают на Арионе, в фарфоровом городе Аммадон, под сенью «шептуний».
Арла-к-Бау и «Истина Христова» доставили меня на Весе через год после моего отъезда. Архиепископ Торгатон дал согласие на отпуск, который испрашивался мною ранее. Я одержал еще одну победу, жизнь Церкви текла, как и прежде, а орден святого Иуды Искариота получил смертельный удар, оправиться от которого уже не мог. Прибыв на Весе, я полагал, что телепат, Джон Азур Крест, ошибся, недооценив силу рыцаря-инквизитора.
Потом, однако, мне вспомнились его слова.
ТЫ НЕ СМОЖЕШЬ ПРИЧИНИТЬ НАМ ВРЕДА, ДАМИЭН.
Нам?
Ордену святого Иуды? Или Лжецов?
Он лгал, думаю, сознательно, зная, что я пойду до конца, но сокрушу «Путь креста и дракона». Но не было для него тайной и другое: я ничем не задену Лжецов, даже не решусь упомянуть о них. Как я мог? Кто бы мне поверил? Величайший заговор, древний, как сама история? Попахивало паранойей, тем более что доказательств-то не было.
Телепат лгал Первому Учителю для того, чтобы тот отпустил меня живым, теперь я в этом не сомневаюсь. Отдавая меня Лукиану, Крест подставил бы под удар и себя, и Лжецов. Пойти на такой риск он не мог. Проще было пожертвовать пешками в большой игре – Лукианом Иудассоном и его вымышленной религией.
Я покинул Весе, зная, что нет во мне другой веры, кроме как слепой веры в правду. Найти ее в Единственно истинной католической межзвездной церкви Земли и тысячи миров я уже не мог.
Еще более убедил меня в этом и год отпуска, проведенный в библиотеках Весса, Кэтадея и Селии. Наконец я возвратился в приемный покой архиепископа.
– Мой господин, – я стоял перед Торгатоном Найн-Клариис Туном в самой худшей паре обуви, – я не могу выполнять ваши поручения. Прошу разрешить мне удалиться от дел.
– Какова причина? – Легкая волна перехлестнула через бортик.
– Я потерял веру.
Он долго, постоянно мигая, смотрел на меня.
– Ваша вера касается лишь вас и вашего духовника. Моя же забота – результаты. Вы блестящий специалист, Дамиэн. Мы не можем отпустить вас.
Правда освобождает. Но свобода зачастую холодна, пуста и пугающа, в то время как ложь несет и тепло, и красоту.
В прошлом году Церковь даровала мне новый звездолет. Я назвал его «Дракон».

Летящие сквозь ночь

Когда Иисус из Назарета умирал на кресте, волкрины пронеслись мимо него на расстоянии менее светового года.
Когда на Земле свирепствовали Войны Пламени, волкрины парили вблизи Старого Посейдона, моря которого были еще не названы и не тронуты рыбацкими сетями. Ко времени, когда гиперпривод превратил Федерацию Народов Земли в Федеральную Империю, волкрины добрались уже до края пространства, занимаемого хранганийцами. Хранганийцы никогда об этом не узнали. Как и мы, они были детьми маленьких светлых миров, кружащихся вокруг разбросанных здесь и там солнц, и не очень-то интересовались теми, кто путешествовал сквозь космическую пустоту. Знали о них они еще меньше.
Война пылала тысячу лет, и волкрины пролетели сквозь ее центр, невидимые и неприкосновенные, в безопасном месте, где не могут вспыхнуть никакие огни. Потом Империя погибла в руинах, а хранганийцы исчезли во мраке Коллапса, однако для волкринов тьма не наступила.
Когда Клерономас вылетел с Авалона на своем исследовательском корабле, волкрины оказались в десяти световых годах от него. Клерономас открыл множество вещей, однако не открыл волкринов. Ни тогда, ни во время своего возвращения на Авалон поколение спустя.
Когда я была трехлетним ребенком, Клерономас был уже только пылью, таким же далеким и мертвым, как Иисус из Назарета, а волкрины пролетали возле Даронны. В тот год все чувственники крэев вели себя странно – сидели, глядя в небо светящимися мерцающими глазами.
Когда я выросла, волкрины были уже за Тарой, став неощутимыми даже для крэев, и по-прежнему летели к краю галактики.
Теперь я уже стара и старею все больше. Скоро волкрины пробьют Вуаль Грешницы, висящую между звездами, как черный туман, а мы летим за ними. Летим за ними… Сквозь заполненные тьмой уголки пространства, в которые никто не заходит, сквозь пустоту и тишину без конца мы преследуем их, мой «Летящий сквозь ночь» и я…

Они медленно спускались по прозрачной трубе, соединяющей орбитальную станцию с ожидающим кораблем.
Меланта Йхирл – единственная среди них не выглядевшая неуклюже в месте, лишенном гравитации, и, казалось, чувствовавшая себя совершенно свободно – остановилась на минуту, чтобы взглянуть на висящий внизу пятнистый шар Авалона, величественного гиганта из черноты и янтаря. Улыбнувшись, она быстро поплыла вниз трубы, с непринужденной грацией опередив своих товарищей. Каждый из них уже поднимался на борт корабля, но никогда – таким образом. Большинство кораблей стояли возле стен станции, однако этот, нанятый Кэроли Д’Бранином, был слишком велик и имел необычную форму. Он висел перед ними: три небольших размещенных друг возле друга эллипсоида, ниже под прямым углом – два больших шара, между ними – цилиндр, в котором размещался привод, а все вместе соединялось секциями труб. Весь корабль в целом был очень функциональным.
Меланта Йхирл прошла сквозь воздушный шлюз первой, а остальные карабкались следом. И вот все оказались на борту – пять женщин и четверо мужчин, каждый с академическим званием, их прежние жизненные пути были такими же разными, как и области их научных интересов. Молодой щуплый телепат Тэйл Лесамер вошел последним. Пока остальные разговаривали, он нервно поглядывал по сторонам.
– За нами наблюдают, – сказал он наконец.
Наружная дверь закрылась, коммуникационный рукав отсоединился. Открылась внутренняя дверь.
– Добро пожаловать на борт «Летящего сквозь ночь», – донесся из-за двери мягкий голос.
Однако за дверью никого не оказалось. Меланта Йхирл вошла в коридор.
– Привет, – сказала она, с интересом поглядывая по сторонам. Кэроли Д’Бранин вошел за ней следом.
– Привет, – повторил голос. Он доносился из-за сетки коммуникатора, расположенного под темным экраном. – Говорит Ройд Эрис, хозяин «Летящего сквозь ночь». Я очень рад, Кэроли, что снова вижу тебя, как рад и тому, что могу приветствовать всех остальных.
– Где вы? – спросил кто-то.
– В своем отсеке, в помещениях, занимающих половину жилой части корабля, – дружелюбно ответил голос Ройда Эриса. – Вторая половина состоит из кают-компании, одновременно являющейся библиотекой и кухней, двух санитарных помещений, одной двухместной каюты и одной, довольно небольшой, одноместной. Боюсь, что тем, кто в них не поместится, придется повесить гамаки в грузовых трюмах. «Летящий» был запроектирован как грузовик, а не как пассажирский корабль. Однако я открыл все возможные проходы и соединения, поэтому везде, даже на складах, есть воздух, отопление и вода. Я подумал, что вам будет удобнее, если вы разместитесь подобным образом. Ваше снаряжение и компьютерная система также находятся в грузовом трюме, но, уверяю вас, там еще много места. Предлагаю вам занять свои места, а потом встретиться в кают-компании за обедом.
– Вы присоединитесь к нам? – спросила Агата Марий-Блек, ворчливая женщина с узким лицом и острым подбородком.
– В некотором смысле, – ответил Ройд Эрис. – В некотором смысле.

Во время обеда появилась голограмма – «призрак», как они говорили.
После того как гамаки были развешаны, а личные вещи разложены возле мест, на которых люди должны были спать, все собрались в кают-компании. Это было самое большое помещение в этой части корабля. Одну его часть занимала полностью укомплектованная и снабженная большим количеством продуктов кухня, а в противоположном конце находились несколько удобных кресел, два читника, голониша и стенка, полная книг, лент и мимокристаллов. Центр кают-компании занимал длинный стол с приготовленными для десяти человек местами.
Их уже ждал горячий обед. Ученые сами наполнили свои тарелки и заняли места за столом, смеясь и разговаривая. Они расслабились, чувствуя себя гораздо свободнее по сравнению с тем состоянием, в котором находились только что. Искусственная гравитация была включена, и это в значительной мере поправило всем настроение. Собственная неловкость во время перехода на корабль была быстро забыта.
Наконец все места, кроме стоящего во главе стола кресла, были заняты.
Именно в нем и появилась голограмма «призрака».
Разговоры мгновенно прекратились.
– Привет, – сказал «призрак», похожий на светящуюся тень худой светлоглазый юноша с белыми волосами. Одет он был в вышедший из моды лет двадцать назад костюм – свободную пастельно-голубую рубашку с широкими, стянутыми в запястьях рукавами и узкие белые брюки, соединенные с ботинками. Они могли видеть сквозь него, зато его глаза не видели совершенно ничего.
– Голограмма, – сказала ксенотех Элис Нортвинд, низкая и полная.
– Ройд, Ройд, я ничего не понимаю, – пожаловался Кэроли Д’Бранин, широко раскрытыми глазами вглядываясь в призрачную фигуру.
Дух слабо улыбнулся и поднял руку.
– Мое жилище находится по ту сторону этой стены, – сказал он. – Однако боюсь, что между половинами этой части корабля нет никакого соединения, никаких дверей. Большую часть времени я провожу в одиночестве, поскольку ценю уединение. Надеюсь, все вы отнесетесь к этому с пониманием и уважите мою волю. Однако я буду добрым и вежливым хозяином. Здесь, в кают-компании, вас будет сопровождать моя голограмма, в других же местах, если вам что-то понадобится или вы захотите со мной поговорить, просто воспользуйтесь коммуникатором. А теперь возвращайтесь, пожалуйста, к обеду и вашим разговорам. Уже очень давно у меня на борту не было пассажиров.
Они попытались продолжить еду и беседу, однако призрак во главе стола бросал длинную тень, и обед был закончен торопливо и в напряжении.

С тех пор как «Летящий сквозь ночь» перешел на гиперпривод, Ройд Эрис наблюдал за учеными.
Почти все из них в течение нескольких дней привыкли к бесплотному голосу, доносившемуся из коммуникатора, и голографическому «призраку» во главе стола, однако только Меланта Йхирл и Кэроли Д’Бранин чувствовали себя в его присутствии совершенно свободно. Остальные, напротив, то и дело оглядывались по сторонам. Ройд имел глаза и уши даже в санитарных помещениях.
Он смотрел, как они работают, едят, спят, занимаются любовью, постоянно прислушивался к их разговорам. За неделю он узнал их – всех девятерых – и начал замечать вещи, которые были их маленькими стыдными тайнами.
Кибернетик Ломми Торн разговаривала со своими компьютерами и, казалось, предпочитала их общество обществу людей. У нее был живой ум, подвижное выразительное лицо и небольшое мальчишеское тело. Большинство членов группы считали ее привлекательной, однако она не любила, когда к ней прикасались. Она занималась сексом только раз – с Мелантой Йхирл. Носила юбки из мягкотканого металла и имела в запястье имплантат, позволявший ей непосредственно связываться с компьютерами.
Ксенобиолог Роян Кристоферис был озлобленным, сварливым мужчиной, циником, с трудом контролирующим свое презрение к коллегам. Напивался в одиночку. Был высоким, сутулым и некрасивым.
Двое лингвистов, Дэннел и Линдрен, были любовниками напоказ: в присутствии других они постоянно держались за руки и прижимались друг к другу. Когда же оставались одни, ссорились почти непрерывно. Линдрен испытывала нездоровое удовольствие, тыкая в наиболее уязвимое место Дэннела, – насмехалась над его профессиональной компетентностью. Оба они часто занимались сексом, но всегда только друг с другом.
Агата Марий-Блек, псипсих, была ипохондриком, переживающим черную депрессию, которая еще более усилилась в тесных замкнутых помещениях «Летящего сквозь ночь».
Ксенотех Элис Нортвинд постоянно ела и никогда не мылась. Ее квадратные ногти всегда имели ободки грязи, первые две недели путешествия она носила один и тот же комбинезон, снимая его только для занятий сексом, да и то ненадолго.
Телепат Тэйл Лесамер был нервным человеком, у которого постоянно менялось настроение. Он боялся всех вокруг, однако имел склонность к приступам дерзости, во время которых провоцировал своих товарищей обрывками мыслей, уловленных из их разумов.
Ройд Эрис наблюдал за всеми, изучал их, жил с ними рядом и смотрел сквозь них. Он не забывал никого, даже тех, кого считал наиболее отталкивающим, однако не прошло и двух недель движения «Летящего» в режиме после перехода на гиперпривод, как двое из них привлекли его наибольшее внимание.

– Из всех вопросов, которые можно задать о них, я больше всего хочу знать: ПОЧЕМУ? – сказал ему Кэроли Д’Бранин искусственной ночью на вторую неделю после вылета с Авалона.
Светящийся дух Ройда сидел в затемненной кают-компании возле Д’Бранина, наблюдая, как ученый пьет горький шоколад. Остальные члены группы уже спали. На корабле понятия дня и ночи утратили смысл, хотя «Летящий» поддерживал традиционный цикл и большинство пассажиров приспособились к нему. Старый Д’Бранин, администратор, координатор и глава экспедиции, был исключением. Он придерживался собственного расписания, предпочитал работать, а не спать, и больше всего любил говорить о своей навязчивой идее – расе волкринов, за которой охотился.
– ЕСЛИ – не менее важно, Кэроли, – сказал Ройд. – Ты уверен, что эти твои чужаки действительно существуют?
– Я уверен, – ответил Д’Бранин.
Он был худощавым, невысоким мужчиной с пепельно-серыми, всегда старательно уложенными волосами. Его туника отличалась идеальной чистотой, однако широкие жесты во время разговора и взрывы неконтролируемого энтузиазма противоречили его решительному и трезвому внешнему виду.
– Этого хватит, – продолжал он. – Если бы все прочие были так уверены, мы имели бы здесь вместо твоего маленького «Летящего» целый флот исследовательских судов. – Он отхлебнул шоколада и довольно вздохнул. – Ройд, ты знаешь что-нибудь о Нор Т’алуш?
Ройд никогда не сталкивался с таким названием, однако получение информации из бортовой библиотеки заняло у него лишь мгновение.
– Раса чужаков, живущая на противоположной – почти не занятой человеком – стороне пространства, за мирами Финдии и Дамуш. Скорее всего – мифологическая.
Д’Бранин захохотал:
– Нет, нет, нет! Твоя библиотека устарела, ты должен пополнить ее во время очередного визита на Авалон. Это вовсе не легенды. Они совершенно реальны, хотя и так далеки. У нас мало информации о Нор Т’алуш, но мы уверены, что они существуют, хотя ни ты, ни я скорее всего никогда не встретим никого из них. Они явились началом этого мира.
– Расскажи мне об этом, – сказал Ройд. – Мне интересно, чем ты занимаешься.
– Когда-то я кодировал для компьютеров Академии пакет информации, который после двадцати стандартных лет дошел с Дам Туллиан. Часть его составлял фольклор Нор Т’алуш. Я не знал и не знаю, как долго эта информация шла до Дам Туллиан, а также того, как она туда попала, но это не имело значения – так или иначе, фольклор находится вне времени, а это был пленительный материал. Ты знаешь, что я получил за него магистра по ксеномифологии?
– Да? Я не знал. Пожалуйста, продолжай.
– Один из мифов Нор Т’алуш содержал рассказ о волкринах. Он удивил меня – в нем говорилось о разумной расе, отправившейся из какого-то таинственного места в центре галактики, движущейся к ее границам, а затем, предположительно, в межгалактическое пространство, ранее не садившейся на планеты и редко приближавшейся к звездам ближе чем на световой год. – Серые глаза Д’Бранина сверкали, руки были разведены в стороны, словно он хотел обнять всю галактику. – И все это без гиперпривода, Ройд, это просто чудо! Они путешествовали на кораблях, которые двигались медленнее света! Это поразило меня больше всего. Насколько же они должны быть иными, мои волкрины, мудрыми и терпеливыми, долговечными и дальнозоркими, не имеющими в себе ничего от торопливости и страстей, в которых сгорают низшие расы. Подумай, насколько старыми должны быть эти корабли волкринов!
– Очень старыми, – согласился Ройд. – Кэроли, ты сказал «корабли». Значит, их было больше одного?
– О да, – ответил Д’Бранин. – По данным Нор Т’алуш, они появились на внутренней границе их пространства, сначала один или два корабля, но потом прибыли другие. Их были сотни, и каждый двигался отдельно от других, а все вместе они летели наружу, всегда наружу. Направление их полета было всегда одно и то же. Они летели сквозь звездные системы Нор Т’алуш пятнадцать тысяч стандартных лет, а потом начали покидать их. Легенда говорит, что последний корабль волкринов покинул пределы этих звездных систем три тысячи стандартных лет назад.
– Восемнадцать тысяч лет, – сказал Ройд. – Неужели эти Нор Т’алуш такие старые!
– Не как звездные путешественники, – ответил Д’Бранин, улыбаясь. – Судя по их собственным записям, Нор Т’алуш цивилизованны всего половину этого времени. Когда-то это меня беспокоило, ибо явно превращало историю волкринов в легенду. Прекрасную легенду, это правда, но не больше. Однако я не мог оставить этого так. В свободные минуты я проводил исследования, сравнивая разные мифологии, чтобы проверить, появится ли этот фрагмент у других рас. Я считал, что, возможно, мне удастся сделать на этом докторскую работу, ибо эта линия поисков выглядела многообещающей. Я был удивлен тем, что обнаружил. У хранганийцев и подчиненных им рас не было ничего, но это вполне понятно. Они находятся вне пространства, занимаемого человеком, и волкрины не могли добраться до них, не пройдя перед этим звездные системы, населенные нами. Однако когда я заглянул внутрь, рассказы о волкринах оказались везде. – Д’Бранин наклонился, явно возбужденный. – Ах эти рассказы, Ройд, эти рассказы!
– Я внимательно слушаю, – сказал Ройд.
– Финдии называют их «ий-вивии», что переводится как «орда из бездны» или «черная орда». Все племена финдии рассказывают одну и ту же историю, и только глупец может в нее не поверить. Рассказывают, что корабли у них огромные, гораздо больше известных в их или нашей истории. Военные корабли, говорят они. Существует история об исчезнувшем племени финдии, триста кораблей которого были уничтожены при встрече с ий-вивии. Разумеется, это случилось много тысяч лет назад, поэтому детали неясны. У дамуш есть другая история, которую они считают истинной, а дамуш, как ты знаешь, старейшая раса из всех, с которыми мы до сих пор сталкивались. Они называют моих волкринов народом из залива. Великолепные истории, Ройд, великолепные! Корабли как большие и темные города, спокойные и тихие, двигающиеся медленнее, чем вселенная вокруг них. Легенды дамуш говорят, что волкрины – это беглецы от какой-то невообразимой войны, которая велась со времен оных глубоко в ядре галактики. Они покинули планеты и звезды, на которых выросли, чтобы в пространстве между ними найти истинный покой. У гетсоидов есть подобный миф, но в нем говорится, что эта война уничтожила всех живых существ в галактике, а волкрины являются своего рода богами, сеющими жизнь на тех планетах, которые они миновали. Другие расы видят в них тени из ада или посланников Бога, предупреждающих нас, повелевающих бежать от чего-то страшного, что должно вскоре выйти из ядра галактики.
– Рассказы, о которых ты говоришь, Кэроли, противоречат друг другу.
– Да-да, конечно, но все они сходны в основном – волкрины движутся к границам галактики, минуя на своих стародавних, медлительных и несокрушимых кораблях наши недолговечные империи. И это главное. Остальное – не имеющие значения украшения. Скоро мы будем знать, сколько во всем этом правды. Я проверил информацию, которая есть у нас о расах, живущих еще ближе к центру галактики, чем Нор Т’алуш, о цивилизациях и существах, которые сами наполовину легендарны: дан’лаи, улиш, рохенна’кх. И везде, где мог вообще что-то найти, я снова находил истории о волкринах.
– Легенда о легенде, – сказал Ройд. Уголки широких губ призрака поднялись в улыбке.
– Верно, – согласился Д’Бранин. – Я обратился к экспертам, специалистам из Института Изучения Внеземного Разума, и два года мы вели исследования. Все было там, в библиотеках, в памяти и матрицах Академии, однако до сих пор никто не потрудился взглянуть на эти материалы и сопоставить их. Волкрины двигались сквозь занимаемое людьми пространство на протяжении почти всей человеческой истории, со времен, предшествовавших космическим полетам. Пока мы учились свертывать структуру пространства, обманывая теорию относительности, они летели на своих больших кораблях через самое сердце нашей так называемой цивилизации, рядом с нашими густонаселенными мирами, летели с досветовой скоростью, направляясь к Границе и темноте между галактиками. Это чудесно, Ройд, чудесно!
– Чудесно! – согласился Ройд.
Кэроли Д’Бранин одним глотком осушил свою чашку и вытянул руку, чтобы схватить за плечо Ройда, но ладонь прошла сквозь световое пятно. На мгновение он смутился, но потом начал смеяться над собой:
– Ах, мои волкрины! Я, кажется, впадаю в чрезмерный энтузиазм, Ройд. Я уже близок к цели. Десять лет они целиком занимали мои мысли, а теперь через месяц я их встречу, буду наслаждаться их великолепием. А потом… потом, если только мои люди сумеют найти кого-нибудь такого великого и удивительного, как они, такого отличающегося от нас, я надеюсь, Ройд, надеюсь, что найду ответ по крайней мере на вопрос – ПОЧЕМУ!
Дух Ройда улыбнулся ему, глядя перед собой спокойными прозрачными глазами.
Пассажиры корабля, использующего гиперпривод, обычно быстро начинают скучать, тем более на таком небольшом и скромном корабле, как «Летящий сквозь ночь». К концу второй недели полета предположений было уже множество.
– Кто на самом деле этот Ройд Эрис? – спросил однажды ночью Роян Кристоферис, ксенобиолог. Они вчетвером играли в карты. – Почему он к нам не выходит? Какой смысл изолировать себя от всех?
– Спроси у него, – посоветовал Дэннел, лингвист.
– А если это какой-то преступник? – сказал Кристоферис. – Мы же ничего о нем не знаем. Его нанял Д’Бранин, а он, как нам известно, просто старый, дряхлый глупец.
– Твой ход, – сказала Ломми Торн.
Кристоферис с треском бросил карту.
– Блок, – объявил он. – Тебе придется снова тянуть. – Он оскалился. – А возвращаясь к этому Эрису, какие у нас гарантии, что он не планирует нас перебить?
– Конечно, из-за наших огромных состояний, – сказала Линдрен, второй лингвист.
Она положила карту на ту, которой сыграл Кристоферис.
– Бью. – И она мягко улыбнулась. Наблюдавший за этим Ройд Эрис тоже улыбнулся.

Приятно было смотреть на Меланту Йхирл. Молодая, здоровая, жизнерадостная, она лучилась энергией, которую напрасно было искать в ком-то из остальных членов группы. Она была большой во всех отношениях – на голову выше всех на борту, крепко сложенная, длинноногая. Под ее черной как уголь кожей легко двигались сильные мышцы. Аппетит у нее тоже был необычный. Ела она в два раза больше, чем любой из ее коллег, и много пила, впрочем, никогда не напиваясь. Каждый день она четыре часа занималась гимнастикой на снарядах, которые привезла с собой и смонтировала в одном из грузовых трюмов. Первые две недели путешествия она занималась сексом со всеми четырьмя мужчинами, находящимися на борту, и с двумя женщинами. Даже в постели она всегда была активна, совершенно изматывая большинство партнеров. Ройд наблюдал за ней с растущим восхищением.
– Я – улучшенная модель, – однажды сказала она ему, интенсивно упражняясь на параллельных брусьях. Ее обнаженная кожа блестела от пота, тесная сетка стягивала длинные черные волосы.
– Улучшенная? – спросил Ройд. Он не мог посылать голограмму в грузовые трюмы, однако Меланта пригласила его поговорить с помощью коммуникатора, не зная, что все равно он был бы рядом с ней.
Она прервала упражнение, силой мышц удерживая тело в стойке на руках.
– Измененная, капитан, – сказала она. Такова была у нее форма обращения к нему – «капитан». – Я родилась на Прометее среди элиты как ребенок двух генетических чародеев. Я была улучшена, капитан. Мне нужно в два раза больше энергии, чем вам, но я целиком использую ее. У меня более эффективный обмен веществ, сильное и выносливое тело, предполагаемая продолжительность моей жизни в полтора раза больше, чем у среднего человека. Мои земляки совершили несколько страшных ошибок, пытаясь радикально перемоделировать человечество, но небольшие усовершенствования выходили у них совсем неплохо.
Она вновь занялась упражнениями, двигаясь быстро и без видимого усилия. Наконец, сделав в воздухе сальто, спрыгнула на пол и мгновение стояла неподвижно, тяжело дыша, потом сложила руки на груди, подняла голову и улыбнулась.
– Теперь ты знаешь историю моей жизни, капитан, – сказала она, стянула с головы сетку и распустила волосы.
– Наверняка в этой истории есть и многое другое, – произнес голос из коммуникатора.
Она рассмеялась:
– Конечно. Хочешь ли ты услышать о моем бегстве на Авалон, о его причинах и обстоятельствах, о возникших после него осложнениях для моей семьи на Прометее? А может, тебя больше интересуют мои чрезвычайные достижения в области культурной ксенологии? Хочешь послушать?
– Лучше в другой раз, – вежливо ответил Ройд. – Что это за кристалл, который ты носишь?
Обычно он висел у нее на груди, но, раздеваясь для тренировки, она его сняла. Теперь она подняла его и повесила на шею – небольшой зеленый камень, тронутый черными жилками, на серебряной цепочке. Коснувшись его, она на мгновение закрыла глаза, а открыв их снова, улыбнулась.
– Он живой, – сказала она. – Ты никогда не видел такого? Это шепчущий камень, капитан. Резонансный кристалл – псионически сформированная матрица, содержащая в себе какое-нибудь воспоминание или чувство. Прикосновение к кристаллу на мгновение воскрешает его.
– Сам принцип мне известен, но я еще не сталкивался с его практическим использованием. Значит, в твоем кристалле укрыто какое-то особенно дорогое тебе воспоминание? Может, семейное?
Меланта подняла полотенце и принялась вытирать пот.
– Мой кристалл содержит впечатления от исключительно удачного сексуального сеанса, капитан. Это меня возбуждает. Или, точнее, возбуждало. Со временем шепчущие камни теряют свою силу, и чувства, записанные в моем, уже не так интенсивны, как когда-то. Однако временами – обычно после сексуального контакта или утомительных упражнений – они оживают с новой силой.
– О! – сказал голос Ройда. – Значит, сейчас ты возбуждена? Собираешься с кем-нибудь копулировать?
Меланта улыбнулась:
– Я знаю, какую часть моих воспоминаний ты хотел бы выслушать, капитан. Ту, что касается моей бурной и полной страсти любовной жизни. Этого ты и не услышишь. По крайней мере до тех пор, пока я не узнаю историю твоей жизни. Среди моих скромных достоинств не последнее место занимает неудовлетворенное любопытство. Кто ты такой, капитан? Только честно.
– Несомненно, – ответил Ройд, – такой улучшенный человек, как ты, сможет и сам в этом разобраться.
Меланта рассмеялась и бросила полотенце в сетку коммуникатора.

Ломми Торн большую часть времени проводила в грузовом трюме, предназначенном для компьютеров, монтируя систему, которая должна была служить для анализа данных о волкринах. Очень часто к ней приходила Элис Нортвинд, предлагая свою помощь. Кибернетик имела привычку свистеть во время работы; Нортвинд выполняла ее поручения в мрачном молчании. Время от времени они разговаривали.
– Эрис не человек, – сказала однажды Ломми Торн, глядя за установкой большого монитора.
– Что? – буркнула Нортвинд. Ее плоское неинтересное личико сморщилось – из-за Кристофериса и его теорий она начала очень нервно реагировать на упоминания о Ройде. Поставив на место очередную деталь, она повернулась.
– Он разговаривает с нами, но остается невидимым, – сказала кибернетик. – Здесь нет никакого экипажа, все, кроме него, похоже, автоматизировано. Почему бы тогда кораблю не быть автоматизированным до конца? Держу пари, этот Ройд Эрис просто сложная компьютерная система, может, даже настоящий искусственный разум. Даже скромная программа может вести псевдоразговор, который почти невозможно отличить от человеческого. Так что все это может быть обманом.
Ксенотех кашлянула и вернулась к прерванной работе.
– Тогда зачем он изображает человека?
– Затем, – ответила Ломми Торн, – что большинство правовых систем не признает за ИР никаких гражданских прав. Корабль не может быть хозяином себя самого, даже на Авалоне. «Летящий сквозь ночь», вероятно, боится, что будет схвачен и выключен. – Она свистнула. – Смерть, Элис, это конец чувства существования, конец сознательных мыслей.
– Я каждый день работаю с машинами, – упрямо сказала Элис Нортвинд. – Включение, выключение – какая разница? Они ничего не имеют против этого. Почему эта машина должна быть недовольна?
Ломми Торн улыбнулась:
– Компьютеры – совсем другое дело, Элис. Разум, мысли, жизнь – большие системы имеют все это. – Ее правая ладонь сомкнулась вокруг левого запястья, большой палец начал бесцельно ощупывать неровности имплантата. – А также чувства. Я это знаю. Никто не хочет вдруг перестать чувствовать. Они не так уж сильно отличаются от тебя и меня.
Ксенотех оглянулась и покачала головой.
– В самом деле? – повторила она бесцветным недоверчивым тоном.
Ройд Эрис смотрел и слушал, но без улыбки.

Тэйл Лесамер был молод и хрупок, нервный, легковозбудимый, с редкими соломенными волосами и глазами голубыми и водянистыми. Обычно он одевался как павлин, отдавая особое предпочтение кружевным разрезанным спереди рубашкам без воротничка и облегающим трико с различными добавками – одежде, до сих пор модной среди низших классов его родного мира. Однако в день, когда он навестил Кэроли Д’Бранина в его тесной личной каюте, он был одет в скромный серый комбинезон.
– Я чувствую это, – сказал он, хватая Д’Бранина за руку и впиваясь в нее пальцами. – Что-то не в порядке, Кэроли, точно не в порядке. Меня охватывает страх.
Ногти телепата царапали кожу, и Д’Бранин резко вырвал руку.
– Больно же, – запротестовал он. – В чем дело, дружище? Ты боишься? Чего, кого? Ничего не понимаю. Чего тут можно бояться?
Лесамер поднес бледные ладони к лицу.
– Не знаю, – плаксиво скривился он, – не знаю. Однако оно здесь, я чувствую. Кэроли, я начинаю что-то принимать. Ты знаешь, я хорошо разбираюсь в своем деле, потому ты меня и выбрал. Перед тем как ухватить тебя ногтями, я чувствовал это. Кстати, я могу сейчас прочитать тебя – выборочно. Ты думаешь, что я слишком легко возбуждаюсь, что на меня воздействует это замкнутое пространство и что нужно меня успокоить. – Молодой человек рассмеялся коротким истерическим смехом, который стих так же внезапно, как и начался. – Видишь? Я хорош – первый класс, подтвержденный тестами, – теперь я говорю тебе, что я боюсь. Я выхватываю это, чувствую. Оно снится мне. Я чувствовал это, еще входя на корабль, и мой страх все усиливается. Это что-то враждебное. И чужое, Кэроли, чужое!
– Волкрины? – спросил Д’Бранин.
– Нет, это невозможно. Мы летим на гиперприводе, а они еще удалены на световые годы. – Он снова захохотал. – Видимо, я все-таки недостаточно разбираюсь в своем деле. Я слышал твой рассказ о крэях, но я всего лишь человек… Нет, это рядом. На корабле.
– Один из нас?
– Возможно, – ответил Лесамер и задумался, потирая щеку. – Я не могу этого локализовать.
Д’Бранин по-отцовски положил руку ему на плечо.
– Тэйл, это твое воображение… Может, потому, что ты просто устал? Мы все здесь живем в постоянном напряжении. Бездействие может угнетать тебя.
– Убери свою руку! – рявкнул Лесамер. Д’Бранин быстро убрал ладонь.
– Все это правда, – упирался телепат, – и я не хочу, чтобы ты начал думать, что зря меня взял и так далее. Я так же уравновешен, как и все на этом… этом… как смеешь ты думать, что я неуравновешен?! Тебе бы заглянуть внутрь некоторых наших товарищей: Кристофериса с его бутылкой и маленькими грязными фантазиями, Дэннела, почти больного от страха, Ломми с ее машинами. Йхирл груба. Агата даже в мыслях непрерывно оплакивает себя, а Элис – пуста, как корова. Ты их не трогаешь, не смотришь в них, что ты можешь знать об уравновешенности? Это пропащие люди. Д’Бранин, тебе дали банду пропащих людей, я среди них один из лучших, и не смей думать, что я неуравновешен и болен, слышишь? – Его голубые глаза блестели, как в горячке. – Слышишь?
– Спокойно, – сказал Д’Бранин. – Спокойно, Тэйл, ты слишком возбужден.
Телепат заморгал, и внезапно его возбуждение улеглось.
– Возбужден? – переспросил он. – Да. – Он смущенно огляделся. – Кэроли, я знаю, что это трудно, но поверь мне. Ты просто должен поверить. Я тебя предупреждаю. Мы в опасности.
– Я поверю, но только получив более точную информацию. Ты должен воспользоваться своим талантом, чтобы ее для меня получить. Хорошо? Ты же можешь это сделать?
Лесамер кивнул.
– Хорошо, – сказал он, – хорошо.
Они говорили еще около часа, после чего телепат вышел совершенно успокоенным.
Сразу после этого Д’Бранин пошел к псипсиху, которая лежала в своем гамаке, окруженная лекарствами, и жаловалась на непрекращающиеся боли.
– Интересно, – заметила она, когда Д’Бранин рассказал ей о визите Лесамера. – Я тоже чувствовала, что мне что-то угрожает, правда, это чувство было очень слабым, нечетким. Я думала, что причина во мне самой. Затворничество, скука… Мое настроение порой обращается против меня самой. Он сказал что-нибудь конкретное?
– Нет.
– Я постараюсь пересилить боль и немного походить; загляну в него, загляну в другие, посмотрю, что можно выловить. Хотя, если опасность действительно есть, он должен был почувствовать первым. У него первый класс, а у меня только третий.
Д’Бранин кивнул:
– Похоже, он очень чувствителен. Рассказывал мне много вещей о других.
– Это ничего не значит. Иногда, если телепат уверяет, что перехватывает все, это значит, что он ничего не перехватывает. Воображает какие-то мысли, чувства, чтобы заменить ими те, которые не хотят к нему приходить. Я буду внимательно следить за ним, Д’Бранин. Иногда талант может сломаться, скользнуть в подобие истерии и начать передавать, вместо того чтобы принимать. Это очень опасно, особенно в замкнутых системах.
– Конечно, конечно, – согласился Д’Бранин. Сидевший в другой части корабля Ройд Эрис нахмурился.

– Ты обратила внимание на одежду голограммы, которую он нам высылает? – сказал Роян Кристоферис, обращаясь к Элис Нортвинд.
Они были одни в грузовом трюме и лежали на мате, стараясь не касаться влажного пятна посередине. Ксенобиолог закурил самокрутку, предложил ее своей партнерше, но Нортвинд отказалась, махнув рукой.
– Вышедшая из моды по меньшей мере уже десять лет назад, а может, и больше. Мой отец носил такие рубашки, когда был мальчиком на Старом Посейдоне.
– У Эриса старомодный вкус, – ответила Элис Норт-винд. – И что с того? Мне все равно, как он одевается. Я, например, люблю свои комбинезоны. Они очень удобны, и мне безразлично, что думают об этом другие.
– Тебе действительно все равно? – сказал Кристоферис, морща свой огромный нос, но она этого не заметила. – Впрочем, дело не в том. А если это вообще не Эрис? Проекция может быть какой угодно, даже составленной из различных элементов. Сомневаюсь, что он на самом деле так выглядит.
– Да? – В ее голосе появился интерес. Она перекатилась и склонилась над ним, прислонившись тяжелой белой грудью к его ребрам.
– А если он болен, деформирован и стыдится показать, как выглядит на самом деле? Может, он чем-то заражен? Медленная зараза может страшно изуродовать организм человека, но проходят десятилетия, прежде чем она его убьет. А ведь есть и другие заразные болезни – мантракс, новая проказа, болезнь Лангамена, много самых разных. Может, одиночество, навязанное себе Ройдом, является просто карантином? Подумай над этим.
Элис Нортвинд нахмурилась.
– Все, что говорят об Эрисе, – сказала она, – бросает меня в дрожь.
Ксенобиолог затянулся самокруткой и рассмеялся:
– В таком случае добро пожаловать на борт «Летящего сквозь ночь». Все остальные уже там.

На пятую неделю полета Меланта Йхирл довела свою пешку до шестой линии. Ройд понял, что остановить ее невозможно, и сдал партию. Это было восьмое поражение подряд, нанесенное ему Мелантой на протяжении такого же числа дней. Девушка сидела, скрестив ноги, на полу кают-компании. Перед ней лежала доска с расставленными фигурами, за которой темнела плоскость экрана. Рассмеявшись, она сбросила с доски фигуры.
– Не переживай, Ройд, – сказала она. – Я – улучшенная модель. Всегда на три хода впереди противника.
– Нужно было воспользоваться помощью компьютера, – ответил он. – Ты никогда бы не узнала.
Голограмма Ройда вдруг материализовалась перед экраном и улыбнулась ей.
– Я догадалась бы после трех ходов. Можешь попробовать.
Они были последними жертвами шахматной горячки, которая неделю назад охватила «Летящего сквозь ночь». Шахматную доску и фигуры сделал Кристоферис, он же уговаривал других поиграть. Однако всеобщий энтузиазм быстро испарился, когда начал играть Тэйл Лесамер и одного за другим победил всех. Каждый считал, что ему это удалось благодаря чтению мыслей противника, однако, поскольку телепат был в воинственном настроении, никто не решился вслух высказать подобное обвинение. Впрочем, Меланта выиграла у него без труда.
– Не такой уж он хороший игрок, – сказала она потом Ройду, – и если даже пытался прочесть мои мысли, то принял ничего не значащее бормотание. Улучшенные модели знают, как дисциплинировать свои мысли. Так уж получилось, что я могу успешно защищаться.
Позднее Кристоферис и остальные пробовали силы в одной-двух партиях с Мелантой, и все были на голову разбиты. В конце концов Ройд спросил, может ли сыграть и он. Только Меланта и Кэроли были склонны сесть с ним за доску, а поскольку Кэроли вечно забывал, как движутся фигуры, постоянной соперницей Ройда стала Меланта. Обоих, казалось, захватывала игра, хотя Меланта всегда выигрывала.
Теперь она встала и пошла на кухню, пройдя сквозь призрачную фигуру Ройда. Она упорно отказывалась принять общее стремление делать вид, что фигура эта реальна.
– А остальные всегда обходят меня, – заметил Ройд. Она пожала плечами и достала из холодильника банку пива.
– Капитан, – сказала она, – когда ты наконец сдашься и позволишь мне навестить тебя за этой стеной? Тебе там не одиноко? Нет ли у тебя сексуальной неудовлетворенности? Клаустрофобии?
– Я путешествую на «Летящем сквозь ночь» всю жизнь, – ответил он и выключил голограмму. – Будь у меня склонность к сексуальной неудовлетворенности, клаустрофобии и нелюбви к одиночеству, такое было бы невозможно. Это должно быть для тебя очевидно, раз уж ты улучшенная модель.
Она выдавила в рот немного пива и засмеялась мягко и мелодично.
– Я еще раскушу тебя, капитан, – предупредила она.
– А пока, – ответил он, – расскажи мне еще несколько сказок о своей жизни.
– Вы когда-нибудь слышали о Юпитере? – вызывающе спросила ксенотех. Она была пьяна и раскачивалась в своем гамаке, висящем в грузовом отсеке.
– Это название как-то связано с Землей? – сказала Линдрен. – Кажется, обе планеты находились в одной системе.
– Юпитер, – громко заявила ксенотех, – это газовый гигант из той же Солнечной системы, что и Старая Земля. Вы этого не знали, правда?
– У меня есть более важные дела, чем засорять голову всякими мелочами, – ответила Линдрен.
Элис Нортвинд улыбнулась, довольная собой.
– Эй, слушайте, я говорю вам. Когда был открыт гиперпривод, очень давно, как раз собирались исследовать этот Юпитер. Потом, конечно, никто уже не забивал себе голову газовыми гигантами. Достаточно было скользнуть в сверхскорость и найти миры, на которых можно было остановиться, а потом и заселить их, не обращая внимания на кометы, астероиды и газовые гиганты. Просто-напросто в нескольких световых годах есть следующая звезда, а вокруг нее подходящие планеты. Однако были люди, считавшие, что на газовых гигантах может существовать жизнь. Понимаете?
– Я понимаю только, что ты в дымину пьяна, – сказала Линдрен.
Кристоферис, похоже, был чем-то раздражен.
– Если на газовых гигантах действительно существует разумная жизнь, она до сих пор не проявила желания покинуть свой дом, – буркнул он. – Все мыслящие виды, с какими мы до сих пор сталкивались, вышли из миров, подобных Земле, и большинство из них дышит кислородом. Или ты хочешь сказать, что волкрины родом с газового гиганта?
Ксенотех медленно села и таинственно улыбнулась.
– Не волкрины, – ответила она. – Ройд Эрис. Проделайте дыру в стене этой кают-компании – и увидите, как из нее начнут вылетать струи метана и аммиака.
Она сделала плавный волнистый жест рукой и расхохоталась.

Компьютерная система была подключена и пущена в ход. Кибернетик Ломми Торн сидела у главной консоли – гладкой черной панели из пластика, на которой в голографическом танце появлялись и исчезали призрачные изображения наборов клавиш, изменявшиеся даже тогда, когда она ими пользовалась. Перед ее лицом и вокруг находились кристаллические блоки памяти, ряды экранов и читников с марширующими колонками цифр и вращающимися геометрическими фигурами, а также темные колонны абсолютно гладкого металла, содержащие разум и душу системы. Счастливая, она сидела в полумраке и насвистывала. Ее пальцы вслепую, с ошеломляющей быстротой бегали по сверкающим клавишам, проводя компьютер сквозь последовательность простых проверочных программ.
– О, – сказала она, улыбаясь, потом добавила: – Хорошо.
И вот подошло время последней проверки. Ломми Торн подвернула металлическую ткань левого рукава, протянула руку под пульт, нашла разъем и сунула его в отверстие имплантата.
Соединение…
Экстаз…
На экранах завертелись, слились, а потом расплескались в стороны пульсирующие чернильные пятна.
Мгновение спустя все кончилось.
Ломми Торн вынула руку. Улыбка на ее губах была несмелой и удовлетворенной, однако в ней было и кое-что еще: едва заметный след удивления. Она коснулась большим пальцем отверстий на своем запястье и отметила, что их края горячи и вызывают мурашки на коже. Она вздрогнула.
Система действовала великолепно, оборудование было в отличном состоянии, все наборы программ работали согласно плану, соединение прошло без всяких помех. Как всегда, это было очень приятно. Когда она подключилась к системе, то стала мудрой, могучей, полной света и электричества, а также неуловимых флюидов жизни. Холодная и чистая, она не была больше одинокой, не чувствовала себя маленькой и беспомощной. Все было как всегда, когда она сливалась воедино с системой и разрасталась в ней и сквозь нее.
Однако на этот раз было некоторое отличие. На мгновение она почувствовала прикосновение чего-то холодного. Чего-то очень холодного и вызывающего ужас. Какое-то время и она, и система видели это отчетливо, а потом это что-то исчезло, отступило.
Кибернетик покачала головой, отгоняя абсурдные мысли, и вернулась к работе. Вскоре она уже снова посвистывала.
На шестой неделе полета Элис Нортвинд сильно поранилась, готовя какую-то закуску. Она стояла в кухне, нарезая насыщенное приправами мясо длинным острым ножом, и вдруг вскрикнула.
Дэннел и Линдрен подбежали к ней и увидели, что Элис с ужасом смотрит на лежащую перед ней доску. Нож отсек кончик указательного пальца ее левой руки точно на уровне первого сустава. Кровь лилась пульсирующей струйкой.
– Корабль дернулся, – сказала она бесцветным голосом, глядя на Дэннела. – Вы почувствовали? Он дернулся, и нож у меня соскользнул.
– Нужно чем-то остановить кровь, – сказала Линдрен. Дэннел в панике огляделся.
– О, я сама сделаю это, – сказала Линдрен. И сделала. Псипсих Агата Марий-Блек дала Нортвинд обезболивающее, потом посмотрела на двух лингвистов.
– Вы видели, как это случилось?
– Она сама это сделала, ножом, – ответил Дэннел. Из коридора, издалека, до них донесся дикий истерический смех.
– Я дала ему супрессант, – доложила Марий-Блек Д’Бранину немного позже в тот же самый день. – Псионин-4. Это на несколько дней ослабит его впечатлительность. Потом я могу дать ему еще, если потребуется.
Д’Бранин казался обеспокоенным.
– Мы разговаривали несколько раз, и я заметил, что Тэйл производит впечатление все более испуганного, но не может этого ясно объяснить. Это средство было необходимо?
Псипсих пожала плечами.
– Он был уже на грани иррациональных поступков. Если бы он ее перешел, то мог бы, учитывая уровень своего таланта, забрать нас всех с собой. Не следовало нанимать телепата с первым классом, они слишком неуравновешенны.
– Мы должны установить контакт с чужаками, а это вовсе не легко. К тому же волкрины будут более чужими, чем любая другая раса, с которой мы до сих пор сталкивались. Нам нужны способности первого класса, если мы хотим связаться с ними. Ведь они могут нас столькому научить!
– Правильно, – сказала она. – Но, принимая во внимание состояние твоего телепата, мы можем вдруг вообще потерять любые способности. Половину времени он проводит в гамаке в позе эмбриона, а оставшуюся половину пыжится или несет вздор и все время едва не умирает от страха. При этом он утверждает, что нам грозит реальная опасность, но не может сказать, откуда она исходит и почему. Хуже всего то, что я не могу с уверенностью определить, действительно ли он что-то чувствует, или это всего лишь приступ паранойи. Он демонстрирует некоторые классические параноидальные симптомы. В числе прочего он утверждает, что за ним постоянно наблюдают. Может, его состояние не имеет ничего общего с нами, волкринами и его талантом, но я ни в чем не уверена.
– А что с твоим талантом? – спросил Д’Бранин. – Ведь ты эмпат, правда?
– Не учи меня моей работе, – резко ответила она. – Я спала с ним на прошлой неделе. Невозможно достичь лучших условий для псионического изучения. Однако даже в таких обстоятельствах мне не удалось узнать ничего наверняка. Его разум – это хаос, его страх так силен, что им пропитываются простыни. И из остальных наших коллег мне не удалось ничего вытянуть, кроме обычных напряжения и неудовлетворенности. Но у меня всего лишь третий класс, так что это ничего не доказывает. Мои возможности довольно ограниченны. Кроме того, ты же знаешь, что я плохо себя чувствую. Я едва дышу на этом корабле. Воздух кажется мне густым и тяжелым, у меня постоянно болит голова, и я вынуждена лежать в постели.
– Да, конечно, – поспешно согласился Д’Бранин. – Я и не собирался тебя критиковать. Ты делаешь все, что в твоих силах. Сколько времени продлится возвращение Тэйла к нам?
Псипсих утомленно потерла виски.
– По-моему, нужно держать его в теперешнем состоянии до конца путешествия. Предупреждаю тебя – телепат, впавший в безумие или истерию, становится действительно опасным. Тот случай с Нортвинд и ножом мог быть его делом. Как ты помнишь, вскоре после этого он начал верещать. Возможно, он коснулся ее только на мгновение… О, я знаю, что это безумная мысль, но такое вполне возможно. Дело в том, что мы не можем позволить себе рисковать. У меня достаточный запас псионина-4, чтобы держать его в нужном состоянии до возвращения на Авалон.
– Но… Ройд скоро выключит гиперпривод, и мы будем устанавливать контакт с волкринами. Тэйл со своим разумом и своим талантом будет нам нужен. Неужели так необходимо подавлять его психику? Нет ли другого выхода?
Марий-Блек скривилась.
– Другой вариант – это укол эсперона. Он полностью раскрепостит его и на несколько часов десятикратно усилит его чувствительность. Надеюсь, тогда он сможет локализовать опасность, которую пока только чует. Сможет отбросить ее, если она мнима, или расправиться с ней, если она реальна. Однако псионин-4 значительно безопаснее. Эсперон – это дьявольское средство с массой побочных эффектов. Он резко усиливает кровяное давление, порой вызывает гипервентиляцию или апоплексический удар. Известны также случаи остановки сердца. Лесамер недостаточно стабилен эмоционально, чтобы вынести такую огромную мощь. Псионин тоже должен нам кое-что дать. Если признаки паранойи сохранятся, я буду знать, что они не имеют ничего общего с его телепатическими способностями.
– А если нет? – спросил Д’Бранин.
Агата Марий-Блек двусмысленно улыбнулась.
– Если Лесамер успокоится и перестанет болтать об опасности? Это будет значить, что он перестал принимать какие-либо сигналы, верно? А это, в свою очередь, будет означать – есть нечто такое, что можно принимать, и, следовательно, он с самого начала был прав.

Вечером за ужином Тэйл Лесамер был тих и, казалось, витал мыслями где-то далеко. Он ел автоматически, а его голубые глаза казались затуманенными. После еды он извинился перед всеми, отправился в постель и сразу провалился в тяжелый сон.
– Что ты с ним сделала? – обратился Торн к Марий-Блек.
– Заблокировала его любопытный разум.
– Нужно было сделать это еще две недели назад, – сказала Линдрен. – Когда он послушен, его гораздо легче переносить.
Кэроли Д’Бранин почти не притронулся к еде. Наступила искусственная ночь, и «призрак» Ройда материализовался рядом с Кэроли Д’Бранином, задумчиво сидящим над своим шоколадом.
– Кэроли, – сказало видение, – возможно ли соединение компьютера, собранного твоей командой, с бортовой системой «Летящего»? Твои рассказы о волкринах очаровали меня, и я хотел бы иметь возможность изучить их в свободную минуту повнимательнее. Держу пари, что результаты твоих исследований введены в память.
– Конечно, – автоматически ответил Д’Бранин, как будто думая о чем-то совсем другом. – Наша система уже запущена. Соединение ее с «Летящим» не должно представлять трудности. Я скажу Ломми, чтобы завтра она этим занялась.
В кают-компании повисла тяжелая тишина. Д’Бранин прихлебывал шоколад и неподвижно вглядывался в темноту, почти не замечая присутствия Ройда.
– Тебя что-то тревожит, – сказал наконец Ройд.
– Что? Ах да. – Д’Бранин поднял голову. – Прости, дружище. Слишком много на меня свалилось.
– Это связано с Лесамером, правда?
Кэроли Д’Бранин долго смотрел на бледную светящуюся фигуру, потом сухо кивнул:
– Да. Можно спросить, откуда ты это знаешь?
– Я знаю обо всем, что происходит на «Летящем».
– Ты наблюдал за нами, – мрачно сказал Д’Бранин с явным оттенком обвинения в голосе. – Так вот откуда взялось чувство, о котором говорил Тэйл, впечатление, что за нами наблюдают. Ройд, как ты мог? Шпионить недостойно тебя.
Прозрачные глаза «призрака» были безжизненны и ничего не выражали.
– Не говори об этом другим, – сказал Ройд. – Кэроли, друг – если мне можно так тебя называть, – у меня есть причины, чтобы следить за вами, причины, познание которых ничего тебе не даст. Поверь, я не собираюсь вредить вам. Ты нанял меня, чтобы я довез вас до волкринов и обратно, и именно это я собираюсь сделать.
– Ты уходишь от ответа, Ройд. Почему ты следил за нами? Ты наблюдал за всем? Тебе приятно подглядывать? А может, ты наш враг и потому никогда лично не выходишь к нам? Подглядывание – это все, что ты собираешься делать?
– Твои подозрения ранят меня, Кэроли.
– А меня ранит твоя неискренность. Как ты ответишь мне?
– У меня везде есть глаза и уши, – сказал Ройд. – На «Летящем» нет места, где можно было бы от меня укрыться. А вижу ли я все? Нет, я смотрю не всегда. Я всего лишь человек, независимо от того, что думают обо мне твои коллеги. Мне нужен сон. Мониторы остаются включенными, но нет никого, кто бы на них смотрел. Я могу сосредоточиться только на одном-двух изображениях или разговорах одновременно. Я наблюдаю за всем, Кэроли, но не вижу всего.
– А зачем? – Д’Бранин налил себе новую чашку шоколада, с трудом сдерживая дрожь в руках.
– Я не обязан отвечать на этот вопрос. «Летящий сквозь ночь» – мой корабль.
Д’Бранин отпил шоколада, заморгал и кивнул.
– Ты меня огорчаешь, дружище. Не даешь мне выбора. Тэйл сказал, что за нами наблюдают, и, как я теперь вижу, был прав. Кроме того, он говорит, что мы в опасности, что здесь есть что-то чужое. Это ты?
Голограмма осталась тихой и неподвижной.
– Ты молчишь… Ох, Ройд, что мне делать? Я должен верить ему. Мы в опасности, и, может быть, именно ты угрожаешь нам, поэтому я должен отказаться от полета. Возвращайся на Авалон, Ройд. Таково мое решение.
Дух бледно улыбнулся:
– Так близко от цели, Кэроли? Мы вскоре выключим гиперпривод.
Из горла Д’Бранина вырвался тихий печальный стон.
– Мои волкрины, – всхлипнул он. – Так близко. Как мне жаль, что я должен их покинуть… Но я не могу поступить иначе, не могу.
– Можешь, – сказал голос Ройда Эриса. – Верь мне, это все, о чем я прошу. Поверь, что я не таю ничего против вас. Тэйл Лесамер может говорить об опасности, но до сих пор ни с кем не случалось ничего плохого, правда?
– Да, – признал Д’Бранин. – Да, если не считать Элис, которая поранилась сегодня.
– Что? – Ройд забеспокоился. – Поранилась? Я этого не видел. Когда это случилось?
– О, довольно рано. Кажется, перед тем, как Тэйл начал кричать.
– Понимаю, – задумчиво произнес Ройд, потом добавил: – Я смотрел, как тренируется Меланта. Расскажи, как это случилось?
Д’Бранин рассказал.
– Послушай, Кэроли, поверь мне, и я дам тебе твоих волкринов. Успокой своих людей, убеди их, что я не представляю для вас опасности. И постарайся, чтобы Лесамер и дальше оставался спокойным, понимаешь? Это очень важно. Все дело именно в нем.
– Агата советует почти то же самое.
– Знаю, – сказал Ройд, – и полностью с ней согласен. Ты сделаешь, как я тебя прошу?
– Сам не знаю, – ответил Д’Бранин. – Ты не облегчаешь мою жизнь. Не пойму, что тут не в порядке, дружище. Может, скажешь мне больше?
Ройд Эрис не ответил. Его дух ждал.
– Ну хорошо, – вздохнул наконец Кэроли. – Ты не хочешь говорить и все затрудняешь. Когда это будет, Ройд? Когда мы увидим моих волкринов?
– Скоро, – ответил Ройд. – Я выключу гиперпривод примерно через семьдесят часов.
– Семьдесят часов. Это немного. Поворот назад уже ничего нам не даст. – Он облизал губы, поднял чашку и заметил, что она пуста. – Хорошо, летим дальше. Я сделаю, как ты просишь. Поверю тебе, прикажу давать Лесамеру наркотик и не скажу остальным, что ты за ними следишь. Этого хватит? Дай мне волкринов, я так долго ждал их!
– Знаю, – сказал Ройд. – Знаю.
Дух исчез, и Кэроли Д’Бранин остался один в темной кают-компании. Он попытался долить себе шоколада, но руки его так дрожали, что он облил пальцы и уронил чашку, ругаясь, удивляясь и страдая.

Следующий день был днем нарастающего напряжения и тысячи мелких раздражений. Линдрен и Дэннел устроили «личную» ссору, которую можно было слышать в половине корабля. Тройная стратегическая игра в кают-компании закончилась катастрофой после того, как Кристоферис обвинил Меланту Йхирл в обмане. Ломми Торн жаловалась на необычайные трудности во время попыток соединения своей системы с бортовыми компьютерами. Элис Нортвинд полдня сидела неподвижно в кают-компании, с угрюмой ненавистью разглядывая свой забинтованный палец. Агата Марий-Блек бродила по коридорам, жалуясь, что на корабле слишком жарко, что у нее болят суставы, что ей трудно дышать, что на корабле слишком холодно. Даже Кэроли Д’Бранин был угрюм и раздражен.
Только телепат производил впечатление довольного всем человека. По уши накачанный псионином-4, он был вялым и сонным, но по крайней мере не прятался по укромным уголкам.
Ройд Эрис не давал знать о себе ни голосом, ни голографической проекцией.
Не появился он и на обеде. Ученые были беспокойны, каждую секунду ожидая, что он материализуется на своем обычном месте и включится в разговор. Когда на стол подали чашки с шоколадом, чаем и кофе, они поняли, что ждут напрасно.
– Кажется, наш капитан очень занят, – заметила Меланта Йхирл, откидываясь вместе со стулом назад и вертя в руках бокал с бренди.
– Скоро будет выключен гиперпривод, – сказал Д’Бранин. – Наверняка в связи с этим у Ройда есть важные дела.
В душе он был раздражен отсутствием Ройда и гадал, следит ли он за ними.
Роян Кристоферис откашлялся.
– Поскольку все мы здесь, а его нет, возможно, самое время обсудить кое-какие вопросы. Меня мало волнует, что его не было на обеде, ведь он не ест. Это просто паршивая голограмма. Но почему все-таки он отсутствует? Возможно, это вполне естественно, но нам следует задуматься. Кэроли, у многих из нас возникают странные предчувствия, связанные с Ройдом Эрисом. Что ты вообще знаешь об этом таинственном человеке?
– Что я знаю, дружище? – Д’Бранин наполнил чашку густым горячим шоколадом и начал медленно пить, стараясь выиграть немного времени на обдумывание. – А что тут вообще можно знать?
– Ты наверняка заметил, – сухо сказала Линдрен, – что он никогда не присоединяется к нам в своем естественном обличье. Прежде чем ты нанял этот корабль, кто-нибудь говорил тебе о такой его привычке?
– Я тоже хотел бы получить ответ на этот вопрос, – сказал Дэннел, второй лингвист. – Авалон – оживленный порт, и через него проходит масса кораблей. Почему ты выбрал именно этот? Что тебе о нем говорили?
– Что мне о нем говорили? Признаться, не много. Я разговаривал с несколькими портовыми чиновниками и представителями чартерных компаний, но никто не сообщил о Ройде ничего конкретного. До сих пор он не использовал Авалон как порт приписки.
– Это довольно удобно, – сказала Линдрен.
– Это достаточно подозрительно, – добавил Дэннел.
– Откуда же он родом? – спросила Линдрен. – Дэниел и я слушали его очень внимательно. Он говорит хорошо, без заметного акцента и идиоматических выражений, которые могли бы выдать его происхождение.
– Порой его речь звучит несколько архаично, – вставил Дэннел, – и время от времени обороты, используемые им, вызывают у меня смутные ассоциации. Однако каждый раз другие. Вероятно, он много путешествовал.
– Блестящее наблюдение, – сказала Линдрен, похлопав его по руке. – Торговцам приходится путешествовать, дорогой. Для того они и обзаводятся кораблями.
Дэннел косо посмотрел на нее, но она продолжала:
– А если серьезно, ты что-нибудь о нем знаешь? Откуда взялся этот корабль?
– Понятия не имею, – признался Д’Бранин. – Мне никогда не приходило в голову спрашивать его.
Члены группы недоверчиво переглянулись.
– Тебе не приходило в голову спросить? – сказал Кристоферис. – Как же получилось, что ты выбрал именно этот корабль?
– Просто он был доступен. Административный совет утвердил проект и выделил мне персонал, однако ни один принадлежащий Академии корабль не был свободен. Были также бюджетные ограничения.
Агата Марий-Блек кисло рассмеялась:
– Тем из нас, кто еще сам не додумался: Д’Бранин просто хочет сказать, что Академия была восхищена его исследованиями в области ксеномифологии и обнаружением мифа о волкринах, но с гораздо меньшим энтузиазмом приняла план обнаружения их самих. Ему выделили немного средств, чтобы он был доволен и работал дальше, одновременно предполагая, что его экспедиция будет совершенно бесплодной. И людей ему дали таких, о которых никто на Авалоне не вспомнит. – Она посмотрела по сторонам. – Взгляните на себя. Никто из вас не работал с Д’Бранином на ранних стадиях исследований, но все мы были свободны, когда подбирали персонал для этого полета. К тому же никто из нас не является высококлассным ученым.
– Говори о себе, – сказала Меланта Йхирл. – Я вызвалась добровольно.
– Не буду спорить. Суть в том, что выбор «Летящего сквозь ночь» не такая уж загадка. Ты просто нанял самый дешевый корабль, который смог найти. Верно, Д’Бранин?
– Некоторые из свободных кораблей сразу отклонили мое предложение, даже не обдумав его, – сказал Д’Бранин. – Признаться, выглядело это несколько странно. Впрочем, многие капитаны испытывают почти суеверный страх перед выключением гиперпривода в межзвездном пространстве, не имея рядом ни одной планеты. Из тех, что принимали мое предложение, Ройд Эрис согласился на минимальную цену, а кроме того, мог отправиться немедленно.
– А нам просто необходимо было вылететь как можно скорее, – сказала Линдрен. – Иначе волкрины могли бы удрать. Ведь они летят через этот район галактики всего лишь десять тысяч лет.
Кое-кто засмеялся. Д’Бранин был явно смущен.
– Друзья, конечно, я мог отсрочить вылет. Признаться, я хотел поскорее встретиться с моими волкринами, увидеть их огромные корабли и задать им все те вопросы, которые так мучили меня, раскрыть их намерения и мотивы. Однако нужно признать, что опоздание не грозило нашей миссии. Хотя зачем ее откладывать? Ройд был бы для нас хорошим хозяином, он пилот высокого класса.
– Ты с ним встречался? – спросила Элис Нортвинд. – Ты видел его, когда обсуждал условия?
– Мы разговаривали много раз, но я был на Авалоне, а Ройд в корабле на орбите. Я видел только его лицо на экране.
– Это могло быть что угодно – проекция, компьютерная симуляция, – сказала Ломми Торн. – Я могу приказать компьютеру изобразить на твоем экране любое лицо, Кэроли.
– Никто и никогда не видел этого Ройда Эриса, – констатировал Кристоферис. – С самого начала он сделал из себя загадку.
– Наш хозяин хочет, чтобы его покой и одиночество не нарушались, – сказал Д’Бранин.
– Отговорки, – вставила Линдрен. – Что он скрывает?
Меланта расхохоталась, а когда глаза всех обратились к ней, покачала головой, все еще улыбаясь.
– Капитан Ройд идеален – странный человек для странного путешествия. Неужели никого из вас не привлекают тайны? Мы летим в такую даль, чтобы перехватить гипотетический корабль в самом сердце галактики, движущийся к ее границе дольше, чем человечество ведет войны, а вы все выходите из себя, поскольку не можете пересчитать прыщи на носу у капитана. – Она наклонилась над столом, чтобы вновь наполнить свой бокал, а потом небрежно добавила: – Моя мать была права: нормальные люди – ненормальны.
– Может, нам следует послушать Меланту? – задумчиво сказала Ломми Торн. – Фобии и неврозы Ройда – это его личная проблема, пока он не начнет их нам навязывать.
– Эта ситуация плохо действует на меня, – пожаловался Дэннел.
– Из того, что нам известно, – сказала Элис Нортвинд, – можно предположить, что мы летим с чужаком или преступником.
– Юпитер, – буркнул кто-то. Ксенотех покраснела до самых ушей, а вокруг стола послышались сдавленные смешки.
Тэйл Лесамер украдкой взглянул поверх своей тарелки и захохотал.
– С чужаком, – сказал он. Его голубые глаза метались во все стороны как бы в поисках угла, куда бы он мог скрыться. Они были блестящими и дикими.
Марий-Блек выругалась.
– Кончается действие наркотика, – поспешно сказала она Д’Бранину. – Мне нужно сходить за новой дозой.
– Какого наркотика? – потребовала объяснений Ломми Торн. Д’Бранин старательно избегал говорить слишком много о бредовых видениях Лесамера, боясь роста напряженности на борту. – Что здесь происходит?
– Опасность, – сказал Лесамер. Он повернулся к сидящей рядом с ним Ломми и крепко схватил ее за руку, вонзив длинные накрашенные ногти в серебристый металл блузки. – Мы в опасности, говорю тебе, я отчетливо это чувствую. Это что-то чуждое, и оно хочет нашей гибели. Кровь, я вижу кровь… – Он рассмеялся. – Ты чувствуешь ее вкус, Агата? Я почти чувствую его. И это что-то тоже может чувствовать.
Марий-Блек встала.
– Он не в себе, – заявила она. – Я подавляла его псионином, стараясь избавить от видений. Пойду принесу еще дозу.
И она направилась к двери.
– Ты его подавляла? – с ужасом спросил Кристоферис. – Он нас о чем-то предупреждал, ты разве не слышала? Я хочу знать, что это такое.
– Не псионин, – посоветовала Меланта Йхирл. – Попробуй эсперон.
– Не учи меня моей работе, женщина!
– Прости. – Меланта скромно пожала плечами. – Но мне кажется, я вижу чуть дальше, чем ты. Эсперон может помочь ему избавиться от этих видений, верно?
– Да, но…
– Он может помочь ему сосредоточиться на опасности, которую он якобы чувствует, так?
– Я хорошо знаю характеристику эсперона, – осторожно сказала псипсих.
Меланта улыбнулась поверх бокала с бренди.
– Не сомневаюсь, и все же послушай. Похоже, всех вас здорово беспокоит Ройд. Вы не можете вынести того, что не знаете, какую тайну он скрывает. Роян неделями придумывает теории и уже готов поверить в любую из них. Элис так взволнована, что отрезала себе палец. Все мы постоянно ссоримся. Такой настрой не поможет нам в общей работе. Нужно с этим кончать, и это довольно легко. – Она указала на Лесамера. – Вот сидит телепат первого класса. Усилим его мощь эспероном, и он опишет нам биографию капитана с такой точностью, что нам надоест его слушать. А при случае справится и со своими собственными демонами.
– Он на нас смотрит, – тихо сказал телепат.
– Нет, – сказал Кэроли Д’Бранин. – Тэйла нужно постоянно подавлять.
– Кэроли, – заметил Кристоферис, – это зашло уже слишком далеко. Некоторые из нас на грани нервного срыва, а этот парень в ужасе. По-моему, нужно прояснить ситуацию и покончить с тайной Ройда Эриса. На этот раз Меланта права.
– Мы не имеем права, – защищался Д’Бранин.
– Но это нам необходимо, – сказала Ломми Торн. – Я согласна с Мелантой.
– Да, – подтвердила Элис Нортвинд. Двое лингвистов кивнули.
Д’Бранин с грустью вспомнил об обещании, данном Ройду. Однако выбора у него не было. Глаза его встретили взгляд псипсиха.
– Сделайте это, – вздохнул он. – Дайте ему эсперон.
– Он хочет меня убить! – крикнул Тэйл Лесамер. Он вскочил на ноги, а когда Ломми Торн положила ладонь ему на плечо, пытаясь успокоить, схватил чашку с кофе и швырнул ей в лицо. Потребовались усилия трех человек, чтобы его удержать.
– Скорее! – рявкнул Кристоферис. И Марий-Блек вышла из кают-компании.

Когда она вернулась, остальные подняли Лесамера и заставили его лечь на стол, откинув длинные светлые волосы, чтобы они не загораживали артерию на шее.
Марий-Блек подошла к нему сбоку.
– Перестаньте, – сказал Ройд. – Это ни к чему.
Дух появился, мерцая, в пустом кресле во главе стола. Псипсих, вставлявшая ампулу эсперона в зарядник шприца, замерла, а Элис Нортвинд вытаращила глаза и выпустила одну из рук Лесамера. Телепат не вырывался. Он лежал на столе, тяжело дыша и вглядываясь стеклянными глазами в голограмму Ройда, как будто парализованный его внезапной материализацией.
Меланта Йхирл подняла бокал с бренди.
– Фи, – сказала она. – Ты опоздал на обед, капитан.
– Ройд, – сказал Кэроли Д’Бранин, – мне очень жаль.
Дух невидящим взглядом смотрел на противоположную стену.
– Отпустите его, – потребовал голос из коммуникаторов. – Я выдам свои великие тайны, если их существование так вас беспокоит.
– Он действительно следил за нами, – сказал Дэннел.
– Мы слушаем. – В голосе Нортвинд звучало подозрение. – Кто ты?
– Мне понравилась твоя идея насчет газовых гигантов, – сказал Ройд. – К сожалению, действительность менее драматична. Я обычный гомо сапиенс средних лет. Шестьдесят восемь стандартных, если быть точным. Голограмма, которую вы видите, является настоящим Ройдом Эрисом, по крайней мере таким, каким он был несколько лет назад. Теперь я старше, но пользуюсь старым компьютерным изображением, чтобы показываться гостям.
– Да? – Лицо Ломми Торн покраснело в местах, обожженных кофе. – А зачем эта таинственность?
– Я начну рассказ со своей матери, – ответил Ройд. – «Летящий сквозь ночь» был когда-то ее кораблем, построенным на заказ по ее проекту на одной из верфей Ньюхолма. Моя мать была свободным торговцем, довольно удачливым. Она родилась в трущобах мира с названием Весс, который находится очень далеко отсюда, хотя, возможно, некоторые из вас о нем слышали. Ступень за ступенью она поднималась вверх, пока не приобрела собственный корабль. Вскоре у нее уже было состояние, полученное за то, что она всегда была готова принимать необычные грузы, летать вдали от главных торговых путей и забирать посылки, адресованные на световые годы дальше областей, куда их обычно возили. Такого типа занятия более рискованны, чем полеты по почтовым трассам, но и лучше оплачиваются. Мою мать не заботило то, как часто она и ее экипаж появлялись дома. Ее домом были корабли. Она забыла о Вессе сразу после отлета и редко посещала один и тот же мир дважды, если этого можно было избежать.
– Авантюристическая натура, – сказала Меланта Йхирл.
– Нет, социопатическая. Видишь ли, моя мать не любила людей. Совершенно. Экипаж ей не симпатизировал, и она отвечала им тем же. Ее мечтой было полное освобождение от необходимости иметь на борту людей, и, став достаточно богатой, она это сделала. Результатом явился «Летящий сквозь ночь». Войдя на борт в Ньюхолме, она никогда больше не коснулась человека и не поставила ногу на поверхность планеты. Все свои дела она совершала с помощью визиофонов или лазерных коммуникаторов из помещений, которые теперь принадлежат мне. Вы могли бы назвать ее безумной и были бы правы. – Дух бледно улыбнулся. – Однако она вела интересную жизнь даже после добровольной изоляции. Кэроли, какие миры она видела! Она могла бы рассказать тебе о вещах, от которых твое сердце разорвалось бы. Однако ты не услышишь этих рассказов – она уничтожила большинство своих записей из страха, что другие люди после ее смерти воспользуются ее опытом. Вот такая она была.
– А ты? – спросила Элис Нортвинд.
– Ей пришлось коснуться по крайней мере одного «другого» человека, – улыбаясь, добавила Линдрен.
– Вообще-то я не должен называть ее своей матерью, – сказал Ройд. – Я ее клон противоположного пола. После тридцати лет одиночных путешествий на корабле она почувствовала скуку. Я должен был стать ее товарищем и любовником. Она могла сформировать меня так, чтобы я стал идеальным разнообразием в ее жизни. Однако у нее не было терпения и желания лично меня воспитывать. Закончив клонирование, она поместила меня в инкубатор и подключила к компьютеру. Он и был моим учителем до рождения и после. Собственно, рождения не было. Я оставался в инкубаторе еще долго после того времени, когда рождается обычный ребенок. Я рос и учился, остановленный во времени, слепой и полный снов, кормимый искусственными пуповинами. Меня должны были выпустить, когда я достигну периода созревания, поскольку она решила, что тогда я буду подходящим для нее спутником.
– Ужасно, – сказал Кэроли Д’Бранин. – Ройд, дружище, я ничего об этом не знал.
– Мне очень жаль, капитан, – сказала Меланта Йхирл. – У вас украли детство.
– Я никогда не тосковал о нем. Да и о матери тоже.
Видите ли, все ее планы пошли прахом. Она умерла через несколько месяцев после клонирования, когда я был еще плодом в инкубаторе. Однако она предвидела такую возможность и соответственно запрограммировала корабль. Компьютер выключил гиперпривод, корабль был закрыт и погашен. Одиннадцать стандартных лет он дрейфовал в межзвездном пространстве, а все это время компьютер делал из меня… – Он замолчал, улыбаясь. – Я хотел сказать, «компьютер делал из меня человека». Что ж, пусть будет так: компьютер делал из меня существо, каким я стал сейчас. Таким образом я стал хозяином «Летящего сквозь ночь». А когда наконец родился, то провел несколько месяцев, учась управлять кораблем и знакомясь со своим происхождением.
– Восхитительно, – сказал Кэроли Д’Бранин.
– Да, – согласилась Линдрен, – но это не объясняет, почему ты отделился от нас.
– Именно объясняет, – сказала Меланта Йхирл. – Капитан, может, ты объяснишь это подоходчивее для менее улучшенных моделей?
– Моя мать ненавидела планеты. Ненавидела смрад, грязь и бактерии, изменчивость погоды и других людей. Она создала для себя идеальную среду, настолько стерильную, насколько это было возможно. Не любила она и гравитации. За годы, проведенные на старых кораблях, которые не могли позволить себе гравитационные сетки, она привыкла к невесомости и не хотела отвыкать от нее. В таких условиях я родился и вырос. Мое тело не имеет иммунологической системы, не обладает естественной сопротивляемостью. Контакт с любым из вас, вероятно, убил бы меня и уж точно вызвал бы тяжелую болезнь. Мои мышцы очень слабы, в некотором смысле они уже атрофировались. Гравитация на «Летящем» создается сейчас для вашего удобства, а не моего. Для меня это агония. В эту минуту мое настоящее тело помещено в висящем в воздухе кресле. И все-таки я страдаю, а мои внутренние органы могут быть повреждены. Это одна из причин, по которым я так редко беру пассажиров.
– Ты разделяешь мнение своей матери об остальных людях? – спросила Марий-Блек.
– Нет, совсем нет. Я люблю людей и примирился с тем, чем являюсь, но ведь это был не мой выбор. Нормальная человеческая жизнь доступна мне только с помощью заменителей. Я с жадностью поглощаю книги, ленты, голографические зрелища, беллетристику, драмы и всякого рода документы. Экспериментировал я и с наркотиками. А иногда, осмелев, беру пассажиров. В таких случаях я купаюсь в их жизни столько, сколько смогу.
– Ты мог бы делать больше рейсов с пассажирами, если бы все время поддерживал на корабле невесомость, – предположила Ломми Торн.
– Верно, – мягко ответил Ройд. – Однако я заметил, что большинство рожденных на планетах чувствуют себя одинаково плохо и в невесомости, и при нормальной тяжести. Хозяин корабля, не имеющего искусственной гравитации или сознательно ее не включающий, не может рассчитывать на популярность среди пассажиров. Те немногие, что попадаются, большую часть полета обычно болеют или одурманивают себя наркотиками. Да, я знаю, что мог бы тоже встречаться с пассажирами, если бы все время оставался в своем кресле и носил скафандр. И я уже делал так, отметив, что это скорее затрудняло, чем облегчало контакты с ними. Я сразу становился игрой природы, искалеченным существом, которому требуется особое внимание и от которого лучше держаться подальше. Все это не очень-то помогло моим целям. Поэтому я предпочитаю полную изоляцию. И так часто, как только могу, наблюдаю за чужаками, которых забираю пассажирами.
– Чужаками? – В голосе Элис Нортвинд прозвучало удивление.
– Вы все для меня чужаки, – мягко ответил Ройд.
В кают-компании «Летящего сквозь ночь» воцарилась тишина.
– Очень жаль, дружище, что мы довели до этого, – сказал Кэроли Д’Бранин. – Мы не должны были вмешиваться в твои личные дела.
– Жаль, – буркнула Агата Марий-Блек. Нахмурившись, она вставила ампулу с эспероном в зарядник шприца. – Все это звучит очень гладко, но правда ли это? У нас по-прежнему нет доказательств, а только очередная сказочка. С тем же успехом он мог сказать нам, что является существом с Юпитера, компьютером или смертельно больным военным преступником. Нет никакой возможности проверить его рассказ. Хотя нет, один есть. – Она сделала два быстрых шага к лежащему на столе Лесамеру. – Ему по-прежнему требуется лечение, а нам нужно подтверждение истинности этой истории. Я не вижу смысла отступать сейчас, когда мы зашли уже так далеко. Зачем жить в постоянном беспокойстве и неуверенности, если мы можем сразу и навсегда с этим покончить? – Она повернула безвольную голову телепата набок, нашла на шее артерию и прижала к ней шприц.
– Агата, – сказал Кэроли Д’Бранин, – тебе не кажется… может, это не нужно теперь, когда Ройд…
– Нет, – сказал Ройд. – Не делай этого. Я приказываю. Это мой корабль. Прекрати или…
– Или что? – Шприц громко зашипел, и на шее телепата появилось красное пятно.
Лесамер, опираясь локтями, занял полусидячее положение. Марий-Блек придвинулась к нему.
– Тэйл, – сказала она своим самым профессиональным голосом, – сосредоточься на Ройде. Ты можешь это сделать, все мы знаем, что ты прекрасный специалист. Еще минута, и эсперон откроет для тебя все.
Голубые глаза телепата затуманились.
– Слишком далеко, – пробормотал он. – Первый… у меня первый класс проверенный… Да, я прекрасный профессионал, но мне нужно быть близко. – Он задрожал. Псипсих обняла его, погладила, прижала к себе.
– Эсперон даст тебе все, Тэйл, – сказала она. – Чувствуй это, чувствуй, как растет твоя сила. Чувствуешь? Все становится чистым и светлым, правда? – Голос ее успокаивающе гудел. – Ты можешь услышать мои мысли, конечно, можешь, но не обращай на них внимания. И мысли других тоже, но прогони их, весь этот шум: мысли, желания, страх. Гони это все, Тэйл. Вспомни об опасности. Помнишь? Найди ее, Тэйл, иди и найди опасность. Загляни за эту стену и скажи нам, что за ней. Скажи нам о Ройде. Правду ли он говорил? Скажи нам. Ты болен, все мы это знаем, и ты должен нам сказать. – Фразы текли с ее губ, как песня.
Он оттолкнул ее руку и сел.
– Я чувствую это, – сказал он. Глаза его вдруг стали ясными. – Что-то… как болит голова… Я боюсь!
– Не бойся, – продолжала Марий-Блек. – Эсперон не сделает ничего плохого с твоей головой, просто усилит твои способности. Мы все здесь, с тобой. Тебе нечего бояться. – Она погладила его лоб. – Скажи нам, что ты видишь.
Тэйл Лесамер взглянул на «призрак» Ройда Эриса глазами испуганного маленького мальчика, язык его быстро облизнул нижнюю губу.
– Он…
И в ту же секунду его череп взорвался.
Голова телепата разлетелась на части, обрызгав всех мозговым веществом, кровью, осколками костей и кусочками кожи. Еще довольно долго его тело конвульсивно дергалось на столе, кровь пурпурным потоком текла из шейных артерий, руки изгибались в страшном танце. Голова Лесамера попросту перестала существовать, но тело не успокаивалось. Агата Марий-Блек, находившаяся ближе всех к нему, выронила шприц и замерла с открытым ртом. Она была мокрой от крови, покрыта разбрызганным мозгом и клочками кожи. Длинный осколок кости воткнулся ей в щеку под правым глазом, и ее собственная кровь смешалась с кровью Лесамера. Она этого не замечала.
Роян Кристоферис откинулся на спинку кресла, потом неловко встал и прижался к стене. Дэннел кричал и кричал, пока Линдрен изо всех сил не ударила его по измазанному кровью лицу и не велела заткнуться. Элис Нортвинд упала на колени и принялась бормотать молитву на каком-то странном языке. Кэроли Д’Бранин сидел неподвижно, держа в руке забытую чашку с шоколадом.
– Сделайте что-нибудь, – простонала Ломми Торн. – Да сделайте же что-нибудь…
Одна из рук Лесамера дернулась и коснулась ее. Ломми отскочила с пронзительным криком. Меланта Йхирл отодвинула бокал с бренди.
– Успокойся, – твердо сказала она. – Он мертв и ничего тебе не сделает.
Все, кроме Кэроли Д’Бранина и Марий-Блек, которые, казалось, окаменели, посмотрели на нее. Меланта вдруг поняла, что голограмма Ройда в какой-то момент исчезла. Она принялась распоряжаться.
– Дэннел, Линдрен, Роян – найдите простыню или что-то, во что можно завернуть тело, и уберите его отсюда. Элис, вы с Ломми принесите воду и губки. Здесь нужно убрать.
Когда все зашевелились, чтобы выполнить порученное, Меланта села рядом с Д’Бранином.
– Кэроли, – сказала она, мягко кладя руку на его плечо. – С тобой все в порядке, Кэроли?
Он поднял голову и взглянул на нее.
– Я… да, да, со мной ничего не случилось… Меланта, я говорил ей, чтобы она этого не делала. Я говорил ей!
– Да, говорил, – ответила она, утешительно хлопнув его по плечу, обогнула стол и подошла к Агате Марий-Блек. – Агата, – окликнула она.
Псипсих не ответила даже тогда, когда Меланта схватила ее за плечи и сильно встряхнула. Глаза ее словно остекленели.
– Она в шоке.
Меланта скривилась, увидев осколок кости, торчащий из щеки Агаты. Вытерев ей лицо салфеткой, она осторожно вытащила его.
– Что делать с телом? – спросила Линдрен. Они завернули его в найденную где-то простыню. Труп уже не дергался, хотя кровь еще сочилась, пятная красным белое полотно.
– Положим в пустой грузовой трюм, – предложил Кристоферис.
– Нет, – ответила Меланта, – это негигиенично. В трюме тело сгниет. – Она на мгновение задумалась. – Наденьте комбинезоны и отнесите его в двигательный отсек. Пронесите через шлюз, а там как-нибудь привяжите. Если будет нужно, порвите простыню. В той части корабля – вакуум, и там ему будет лучше всего.
Кристоферис кивнул, и все трое ушли, неся свой страшный груз. Меланта повернулась к Агате Марий-Блек, но только на секунду. Ломми Торн, вытиравшую тряпкой кровь со стола, вдруг начало рвать. Меланта выругалась.
– Кто-нибудь, помогите ей! – крикнула она.
Кэроли Д’Бранин наконец зашевелился. Он встал и вынул из рук Ломми пропитанную кровью тряпку, потом проводил ее в каюту.
– Я не могу делать это одна, – плаксиво сказала Элис Нортвинд, с отвращением отворачиваясь от стола.
– В таком случае помоги мне, – сказала Меланта. Вместе они вывели – или, точнее, вынесли – псипсиха из кают-компании, раздели ее и вымыли, а потом, введя одно из ее собственных лекарств, уложили спать. Позднее Меланта взяла шприц и сделала обход. Нортвинд и Ломми Торн хватило слабого успокаивающего, Дэннелу потребовалось гораздо более сильное.
Прошло три часа, прежде чем они снова смогли встретиться.
Они собрались в самом крупном грузовом трюме, где трое из них повесили свои гамаки. Пришли семеро из восьми. Агата Марий-Блек все еще была без сознания – может, просто спала, а может, впала в кому или была в шоке. Никто не знал этого наверняка. Казалось, что остальные пришли в себя, хотя лица их были бледны и сосредоточенны. Все переоделись, даже Элис Нортвинд, которая натянула новый комбинезон, похожий на предыдущий.
– Не понимаю, – сказал Кэроли Д’Бранин. – Не понимаю, что…
– Его убил Ройд, вот и все, – с горечью заметила Нортвинд. – Его тайна оказалась под угрозой, и он просто… просто разорвал ему голову. Мы все это видели.
– Я не могу в это поверить, – сказал Кэроли Д’Бранин голосом, полным муки. – Не могу. Ройд и я… мы разговаривали много ночей, когда вы спали. Он мягкий, любознательный, впечатлительный. Это мечтатель. Он понимает все, что я говорю ему о волкринах. Он не сделал бы ничего подобного, просто не смог бы.
– Помните, его голограмма, когда это случилось, в тот же момент исчезла, – сказала Линдрен. – И заметьте, с тех пор он с нами не разговаривал.
– Мы и сами были не очень-то разговорчивы, – заметила Меланта Йхирл. – Не знаю, что думать обо всем этом, но инстинктивно я на стороне Д’Бранина. У нас нет доказательств, что капитан ответственен за смерть Лесамера. Здесь есть что-то такое, чего никто из нас еще не понимает.
Элис Нортвинд фыркнула.
– Доказательства, – сказала она.
– Честно говоря, – продолжала Меланта, не давая сбить себя с толку, – я даже не уверена, что кто-то в этом виноват. Ничего не случилось до тех пор, пока мы не дали ему эсперон. Возможно ли, чтобы виноват был этот наркотик?
– Побочное действие, – буркнула Линдрен.
Роян Кристоферис нахмурился.
– Это не моя область, но я бы сказал, что нет. Эсперон – необычайно сильное средство, имеющее побочные действия как в психической, так и физической сферах, но они не такие страшные.
– Так что же его убило? – спросила Ломми Торн.
– Смерть, вероятно, была вызвана его собственным талантом, – сказал ксенобиолог, – в ту минуту здорово подхлестнутым наркотиком. Кроме усиления телепатической чувствительности, эсперон мог пробудить другие псионические способности, которые до сих пор не проявлялись, были скрыты.
– Какие же? – спросила Ломми.
– Биоконтроль. Телекинез.
Меланта Йхирл соображала быстрее всех.
– Эсперон всегда усиливает давление крови. Если поднять давление в голове, перекачав туда кровь из тела, одновременно понизив давление воздуха вокруг головы, с помощью телекинеза создав вакуум, то… Подумайте об этом.
Они подумали, и никому из них это не понравилось.
– Но кто мог сделать такое? – сказал Кэроли Д’Бранин. – Это могло было быть сделано только им, только его уже не поддающимся контролю талантом.
– Или навязано ему талантом еще большим, – сказала Элис Нортвинд.
– Ни один телепат-человек не обладает такой мощью, мощью, которая позволила бы ему хоть на секунду взять контроль над кем-то другим, над его телом, разумом и душой.
– Вот именно, – откликнулась ксенотех. – Ни один телепат-человек.
– Опять жители газовых гигантов? – Ломми Торн явно провоцировала.
Элис Нортвинд надменно взглянула на нее.
– Я могла бы напомнить о чувственниках крэев или о гитуанках, высасывающих души, могла бы назвать дюжину других рас, но в этом нет нужды. Я назову только одну: Хранганийский Сверхразум.
Это была довольно тревожная мысль. Все замолчали и начали беспокойно крутиться, размышляя об огромной, непримиримо враждебной мощи Хранганийского Сверхразума, скрытого в командных помещениях «Летящего сквозь ночь». Наконец Меланта Йхирл расхохоталась коротким ироническим смехом, разрушив чары.
– Ты пугаешь сама себя, Элис, – сказала она. – То, что ты говоришь, абсурдно, и ты сама это поймешь, если немного подумаешь. Надеюсь, это не очень большое требование. Кажется, ты ксенолог, а остальные – специалисты по языкам нечеловеческих рас, их психологии, биологии и технике. В это трудно поверить. Мы воевали со старым Хранганом тысячу лет, но ни разу нам не удалось установить контакта с Хранганийским Сверхразумом. Если Ройд Эрис – хранганиец, значит, за несколько столетий, прошедших после Коллапса, они изрядно продвинулись в искусстве общения.
Элис Нортвинд покраснела.
– Ты права, – признала она. – У меня сдают нервы.
– Друзья, – сказал Кэроли Д’Бранин, – мы не можем позволить, чтобы паника или истерия диктовали нам образ действий. Произошло страшное событие: один из наших коллег умер, а мы не знаем почему. Пока мы этого не узнаем, мы можем делать только то, что делали до сих пор. Сейчас не лучшее время начинать поспешные действия против невинных. Когда мы вернемся на Авалон, следствие выяснит, что, собственно, произошло. Тело будет сохранено, верно?
– Мы пронесли его через воздушный шлюз в двигательный отсек, – сказал Дэннел. – Оно выдержит.
– И его можно будет внимательно изучить после нашего возвращения, – закончил Д’Бранин.
– Которое должно начаться немедленно, – добавила Нортвинд. – Прикажи Эрису повернуть корабль!
Д’Бранин был потрясен.
– А волкрины?! Если мои расчеты верны, еще неделя, и мы их увидим. Возвращение заняло бы шесть недель. Стоит потерпеть еще несколько дней и убедиться, что они существуют. Неужели смерть Тэйла оказалась напрасной?
– Перед смертью Тэйл почти спятил, он постоянно говорил о чужаках и опасности, – настаивала Нортвинд. – И мы как раз летим навстречу чужакам. А если это они являются той опасностью? Может, эти волкрины сильнее даже Хранганийского Сверхразума и не хотят, чтобы с ними встречались, наблюдали и изучали? Что скажешь, Кэроли? Ты когда-нибудь думал об этом? Эти твои мифы… не говорится ли в них о страшной судьбе рас, столкнувшихся с волкринами?
– Легенды, – сказал Д’Бранин, – суеверия.
– В одной из этих легенд исчезает целое племя финдии, – добавил Роян Кристоферис.
– Мы не можем верить историям, рожденным страхом других, – упирался Д’Бранин.
– Может, эти истории действительно ничего не значат, – продолжала Нортвинд, – однако хочешь ли ты рисковать? Я, например, не хочу. Да и зачем? Данные, на которые ты опираешься, могут быть фальсифицированными, преувеличенными или попросту ошибочными, твои выводы и расчеты могут быть неверны, а волкрины, возможно, сменили курс, и их не окажется в радиусе нескольких световых лет от места, где мы выйдем в обычное пространство.
– Ага, понимаю, – сказала Меланта Йхирл. – Мы не должны туда лететь, потому что их там не будет, а кроме того, они могут быть опасны.
Д’Бранин улыбнулся, а Линдрен громко рассмеялась.
– Это вовсе не смешно, – запротестовала Элис Нортвинд, но больше к своим рассуждениям не возвращалась.
– Сомневаюсь, – продолжала Меланта, – что опасность, которая нам угрожает, может усилиться за время, необходимое для выхода из гиперпространства и осмотра на месте. Мы и так должны вернуться в обычное пространство, чтобы перепрограммировать корабль на возвращение домой. Кроме того, ради волкринов мы проделали огромный путь, и, признаться, они интересуют меня. – Она по очереди взглянула на каждого, но никто ей не ответил. – Итак, летим дальше.
– А Ройд? – спросил Кристоферис. – Что делать с ним?
– А что мы можем с ним сделать? – буркнул Дэннел.
– Относитесь к капитану как прежде, – решительно сказала Меланта. – Мы должны связаться с ним и поговорить. Может, уже сейчас мы сумеем выяснить часть тайн, которые нас волнуют, если, конечно, Ройд захочет говорить с нами откровенно.
– Друзья мои, он, вероятно, так же потрясен и испуган, как и мы, – сказал Кэроли Д’Бранин. – Быть может, он боится, что мы возложим на него всю вину и будем пытаться отомстить.
– По-моему, мы должны разрезать эту стену, войти в его отсек и вытащить его оттуда, даже если он будет орать и брыкаться, – заметил Кристоферис. – У нас есть нужные инструменты. Это быстро покончило бы с нашими опасениями.
– Это могло бы убить Ройда, – сказала Меланта. – И он имел бы полное право сделать все, чтобы нас остановить. Он контролирует корабль и может сделать действительно многое, если решит, что мы его враги. – Она энергично покачала головой. – Нет, Роян, мы не можем атаковать Ройда. Скорее нужно заверить его, что у нас нет враждебных намерений. Я сделаю это, если никто из вас не хочет с ним разговаривать. – Желающих не было. – Хорошо. Но я не хочу, чтобы кто-то предпринимал какие-либо идиотские действия. Занимайтесь своим делом и ведите себя спокойно.
Кэроли Д’Бранин утвердительно кивнул.
– Выбросим Ройда и бедного Лесамера из наших мыслей и сосредоточимся на работе. Датчики должны быть готовы к размещению сразу после выключения гиперпривода и возвращения в нормальное пространство, чтобы мы могли найти нашу цель. Кроме того, нужно еще раз просмотреть все наши записи о волкринах.
Он повернулся к лингвистам и начал обговаривать предстоящие приготовления. Вскоре разговор шел только о волкринах, и страх медленно начал исчезать.
Ломми Торн сидела неподвижно, прислушиваясь к разговору. Большой палец ее машинально гладил имплантат на запястье. Никто не обратил внимания на ее глубокую задумчивость.
Даже наблюдавший за ними Ройд Эрис.

Меланта Йхирл вернулась в кают-компанию одна, кто-то уже выключил свет.
– Капитан? – мягко сказала она.
Он тут же появился, бледный, слабо светящийся, с ничего не выражающими глазами. Его одежда, легкая и давно уже вышедшая из моды, переливалась всеми оттенками белого и голубого.
– Привет, Меланта, – сказал голос из коммуникаторов. Одновременно губы духа шевельнулись, произнося те же слова.
– Ты слышал, капитан?
– Да, – ответил он. В его голосе звучало едва уловимое удивление. – Я слышу и вижу все, что происходит на моем «Летящем сквозь ночь». Не только в кают-компании и не только тогда, когда включены коммуникаторы и экраны. Давно ли ты это знаешь?
– Знаю? – Она улыбнулась. – Я уверена с тех пор, как ты похвалил Элис за теорию о газовых гигантах, объясняющую тайны Ройда Эриса. В тот вечер, когда она ее расписывала, коммуникаторы были выключены. Ты не мог ее слышать, разве что…
– Никогда прежде я не совершал таких ошибок. Я рассказал все Д’Бранину, но сделал это умышленно. Прости. Я был тогда в стрессе.
– Верю, капитан, – сказала она. – Впрочем, не важно. Я же улучшенная модель, помнишь? Догадалась неделю назад.
Некоторое время Ройд молчал, потом сказал:
– Когда начнешь меня успокаивать?
– Именно это я и делаю. Ты еще не чувствуешь себя успокоенным?
Призрак пожал плечами.
– Я рад, что вы с Кэроли не верите, что это я убил того человека. Однако я действительно испуган. События выходят из-под контроля, Меланта. Почему она меня не послушала? Я сказал Д’Бранину, что Лесамера нужно постоянно подавлять. Говорил я и псипсиху, чтобы она не делала этого укола. Предупреждал ее.
– Они тоже боялись, – ответила Меланта. – Боялись, что ты хочешь их только испугать, что таким образом собираешься скрыть какие-то страшные намерения относительно нас. Я сама точно не знаю. В некотором смысле это моя вина, ведь это я предложила использовать эсперон. Я думала, это ослабит Лесамера и позволит нам узнать кое-что о тебе. Мне было интересно. – Она нахмурилась. – Пагубное любопытство. Теперь на моих руках кровь.
Глаза Меланты привыкли к темноте кают-компании. В слабом свете, идущем от голограммы, она могла уже видеть стол, на котором все произошло, а на его поверхности, между тарелками, чашками и остывшими чайниками с чаем и шоколадом, темные пятнышки, словно от засохшей крови. Слышно было, как что-то капало, и она не могла понять, кровь это или кофе. Она вздрогнула.
– Не нравится мне здесь.
– Если хочешь отсюда выйти, я могу быть с тобой везде, куда бы ты ни пошла.
– Нет, – ответила она. – Я останусь. Ройд, было бы лучше, если бы ты не находился с нами везде, куда мы направляемся. Если бы ты – если можно так выразиться – закрыл свои глаза и уши. Если я тебя попрошу, ты выключишь свои мониторы по всему кораблю? Ну, может, за исключением этой кают-компании? Уверена, это поправило бы самочувствие всей группы.
– Но они же не знают.
– Узнают. Мы все слышали твое замечание о газовых гигантах. Кое-кто, вероятно, уже догадался.
– Даже если я скажу, что все выключил, ты никак не сможешь проверить, правда ли это.
– Я могла бы тебе поверить.
На минуту воцарилась тишина. «Призрак» смотрел на нее.
– Как хочешь, – сказал наконец голос Ройда. – Я выключаю. С этой минуты я вижу и слышу только тебя. Но ты, Меланта, должна обещать, что будешь их контролировать. Никаких тайных планов или попыток ворваться в отсек, который я занимаю. Ты можешь это сделать?
– Думаю, да, – ответила она.
– Ты поверила в мою историю? – спросил он.
– О, это была странная и удивительная история, капитан. Если это неправда, я охотно посоревнуюсь с тобой во лжи. Делаешь ты это действительно мастерски. Если же она истинна, то ты удивительный и странный человек.
– Я говорил правду, – тихо сказал дух. – Меланта…
– Да?
– Тебе не мешает, что я… что я за тобой следил? Следил, когда ты этого не знала?
– Немного мешает, – ответила она, – но, думаю, смогу это понять.
– Я смотрел, как ты занимаешься любовью.
– О, я прекрасно умею это делать. – Она улыбнулась.
– Я не мог оценить этого, – сказал Ройд. – Но мне было приятно на тебя смотреть.
Он снова замолчал.
Она старалась не слышать постоянного тихого капанья, доносящегося откуда-то справа.
– Да, – сказала она наконец.
– Да? А что?
– Да, Ройд, вероятно, я пошла бы с тобой в постель, если бы это было возможно.
– Откуда ты знаешь, о чем я думаю? – Голос Ройда стал вдруг неуверенным, полным удивления и страха.
– Это просто. Все-таки я улучшенная модель. Догадаться было нетрудно. Я всегда на три хода впереди тебя. Помнишь, я говорила?
– Ты не телепат, правда?
– Нет, – ответила она. – Нет.
Ройд долго думал над этим.
– Думаю, что успокоился, – сказал он наконец.
– Это хорошо.
– Еще одно, Меланта, – добавил он. – Иногда не следует опережать других на слишком много ходов. Понимаешь?
– Нет, не очень. Ты меня испугал и сейчас должен успокоить. Твоя очередь, капитан Ройд.
– Очередь на что?
– Расскажи, что здесь произошло? Только честно.
Ройд молчал.
– Я думаю, ты что-то знаешь. Ты выдал нам свою тайну, чтобы удержать от введения Лесамеру эсперона. Однако даже после того, как твой секрет раскрылся, ты запрещал нам этот эксперимент. Почему?
– Эсперон – очень опасное средство.
– Это отговорки, капитан. Тут что-то большее. Что убило Лесамера? Или, может, кто?
– Не я.
– Один из нас? Волкрины?
Ройд молчал.
– На борту твоего корабля есть чужаки, капитан?
Он ничего не ответил.
– Мы находимся в опасности? Я в опасности? Я не боюсь. Разве это не глупо?
– Я люблю людей, – сказал он наконец, – люблю иметь на борту пассажиров, когда могу это выдержать. В конце концов, это не так уж страшно. Особенно я люблю тебя и Д’Бранина и не позволю, чтобы с вами что-то случилось.
– А что может с нами случиться?
Ройд опять не проронил ни звука.
– А как с остальными, Ройд? С Кристоферисом и Нортвинд, с Дэннелом и Линдрен, как с Ломми Торн? Их ты тоже опекаешь или только меня и Д’Бранина?
Ответа не было.
– Ты сегодня не очень разговорчив, – заметила она.
– Я встревожен, – ответил его голос. – Кроме того, тебе безопаснее не знать того, о чем ты спрашиваешь. Иди спать, Меланта. Мы уже долго говорили.
– Хорошо, капитан, – сказала она.
Меланта улыбнулась духу и вытянула руку. Призрачная ладонь поднялась навстречу. Теплая черная кожа и бледное сияние сошлись, слились, стали одним целым. Потом Меланта повернулась и направилась к дверям. Только выйдя в коридор и снова оказавшись в свете ламп, она начала дрожать.

В полночь разговоры прекратились, и ученые один за другим разошлись спать. Лег даже Кэроли Д’Бранин, потягивавший шоколад, чтобы заглушить в себе воспоминания о происшедшем в кают-компании.
Лингвисты перед сном шумно и бурно занимались любовью, как будто после ужасной смерти Лесамера хотели убедиться, что еще живы. Роян Кристоферис слушал музыку. Но теперь все уже спали.
«Летящий сквозь ночь» затих.
В темноте самого большого грузового трюма висели друг против друга три гамака. Меланта Йхирл то и дело ворочалась с боку на бок, словно ее мучили кошмары. Элис Нортвинд лежала на спине и громко храпела.
Ломми Торн не спала и размышляла.
В конце концов она встала и спрыгнула на пол, легкая и осторожная, как кошка. Натянув облегающие брюки, она надела через голову блузку с широкими рукавами из черной металлической ткани, стянула ее в поясе серебряной цепочкой и, встряхнув головой, распустила короткие волосы. Обуваться она не стала – пошла босиком. Ступни у нее были маленькие и мягкие, как у ребенка.
Подойдя к среднему гамаку, она потрясла Элис Нортвинд за плечо. Храп стих.
– Что такое? – спросила ксенотех.
– Идем, – прошептала Ломми Торн и махнула рукой. Нортвинд тяжело поднялась, опустила ноги и, сонно моргая, пошла вслед за Торн к двери, а потом в коридор. Она спала в комбинезоне, просто расстегнула молнию. Сейчас она нахмурилась и застегнулась.
– Что, черт побери? – буркнула она, заспанная и недовольная.
– Есть способ проверить, была ли история Ройда правдивой, – медленно сказала Ломми Торн. – Однако Меланте это бы, наверное, не понравилось. Решишься попробовать?
– Какой способ? – спросила Нортвинд. На ее лице появилось выражение любопытства.
– Идем, – сказала кибернетик.
Они тихо прошли по кораблю к помещению, где стояли компьютеры. Система была включена, но бездействовала. Они осторожно вошли внутрь – там было пусто. Лучи света плавно текли вниз по кристаллическим каналам в сетках памяти, встречаясь, сливаясь, снова расходясь, – потоки бледного многоцветного сияния, пересекающие темный пейзаж. Помещение было темным, и единственным звуком в нем было высокое гудение, почти на пределе слышимости. Оно утихло, когда Ломми прошла через комнату и начала касаться клавиш, передвигать выключатели, управлять тихими светящимися потоками. Машина просыпалась контур за контуром.
– Что ты, собственно, делаешь? – спросила Элис Нортвинд.
– Кэроли велел мне соединить нашу систему с компьютерами корабля, – ответила Ломми, не прерывая работы. – Мне было сказано, что Ройд хочет познакомиться с данными относительно волкринов. Хорошо, я сделала это. Ты понимаешь, что это значит?
При каждом движении ее блузка издавала мягкий металлический звук.
На плоском лице Элис Нортвинд появилось возбужденное выражение.
– Эти две системы сейчас одно целое!
– Именно. То есть Ройд может знакомиться с данными о волкринах, а мы можем знакомиться с данными о нем. – Она нахмурилась. – Мне хочется знать побольше о снаряжении, которое есть на борту «Летящего», но, думаю, я найду нужный путь. Д’Бранин заказал систему с неплохими возможностями.
– Ты можешь взять управление всем?
– Взять управление всем? – Ломми удивилась. – Ты снова пила, Элис?
– Нет, я спрашиваю совершенно серьезно. Используй свой компьютер, чтобы вломиться в контрольную систему корабля, убери блокировку, отмени данные Эрисом приказы и заставь «Летящего» реагировать на наши распоряжения. Разве не окажемся мы в большей безопасности, если будем сами управлять этим кораблем?
– Возможно, – неуверенно сказала кибернетик. – Я могу попытаться, но зачем?
– На всякий случай. Нам не обязательно использовать полученные возможности. Хватит, если мы будем иметь их, если возникнут чрезвычайные обстоятельства.
Ломми Торн пожала плечами:
– Чрезвычайные обстоятельства и газовые гиганты. Я хочу только успокоиться, узнать, повинен ли Ройд Эрис в смерти Лесамера. – Она подошла к пульту, состоящему из полудюжины метровых экранов, образующих полукруг перед консолью, и включила один из них. Ее длинные пальцы затанцевали на голографических клавишах, появляющихся и исчезающих, как только она их касалась, объединяющихся в клавиатуру, которая постоянно менялась. Ее красивое лицо стало задумчивым и серьезным.
– Вошли, – сказала она.
По экрану поплыли цифры, красные искорки в стеклянной черной глубине. На втором экране появилась схема «Летящего», которая вращалась, делилась, составляющие ее части меняли размер, положение, послушные желаниям пальцев Ломми, точно описываемые линией высвечиваемых ниже данных. Некоторое время кибернетик смотрела, потом остановила оба экрана.
– Здесь, – сказала она. – Здесь находится ответ на вопрос, касающийся оборудования. Можешь попрощаться с мыслью о перехвате управления, разве что нам помогут твои жители газовых гигантов. Система «Летящего» гораздо больше нашего мальца. И это имеет смысл, если над этим подумать. Корабль полностью автоматизирован, и только Ройд является исключением.
Пальцы ее снова шевельнулись, и в ответ ожили два следующих экрана. Ломми Торн начала посвистывать и подбадривать поисковую программу.
– Похоже, что Ройд действительно довольно важен. Здесь ничто не согласуется с классической конфигурацией программ для автоматических кораблей. Черт возьми, это может быть что угодно.
Буквы и цифры снова поплыли по экранам. Ломми внимательно смотрела на них.
– Здесь характеристика системы жизнеобеспечения. Может, это нам что-то скажет.
Палец ее ударил по клавише, и один из экранов замер.
– Ничего особенного. – Элис была явно разочарована. – Стандартная печь для сжигания мусора. Устройства для очистки воды. Преобразователь продуктов со сменным запасом протеина и витаминов. – Ломми снова начала посвистывать. – Контейнеры со мхом Ренни и неотравой, удаляющими двуокись углерода. Система замкнутого обращения кислорода. Никакого метана или аммиака. Мне очень жаль.
– А-а, да трахайся ты с этим своим компьютером!
Кибернетик улыбнулась:
– А ты пробовала? – Пальцы ее снова шевельнулись. – Что еще нужно искать? Ты знаешь технику – за что тут можно уцепиться? Подкинь какую-нибудь идею.
– Проверь списки и описания инкубаторов, клонирующих камер и тому подобного, – сказала ксенотех. – Это должно сказать нам, была ли история Ройда правдой.
– Не уверена. Это было давно. Он мог все это выбросить как ненужное оборудование.
– Проверь записи его болезней, – сказала Нортвинд. – Или болезни его матери. Получи список проведенных операций, всей этой их торговли. У них должны быть какие-нибудь записи. Торговые книги, сопоставление прихода и расхода, заказы на перевозки и тому подобное. – Внезапно она обняла Ломми сзади и возбужденно крикнула: – Журнал! Бортовой журнал! На каждом корабле должен быть бортовой журнал! Найди его!
– Хорошо. – Ломми Торн посвистывала, счастливая и свободная, уносимая вихрем данных и управляющая им уверенной рукой.
В какой-то момент экран напротив нее вспыхнул ярко-красным светом и начал мигать. Она улыбнулась и нажала призрачную клавишу, клавиатура расплылась и изменилась под ее руками. Она попыталась пойти другим путем. Еще три экрана стали красными и начали мигать. Она перестала улыбаться.
– Что это значит? – спросила Элис.
– Защита. Я обойду ее мгновенно. Смотри.
Еще раз она изменила клавиатуру, ввела другую поисковую программу, добавила к ней петлю, защищающую от блокировки. Очередной экран вспыхнул красным. Она приказала машине обработать собранную информацию и поискать другой путь. Опять краснота – пульсирующая, мерцающая.
– Очень хорошая защитная программа, – удивленно сказала она. – Бортовой журнал великолепно охраняется.
Элис Нортвинд пробормотала:
– Мы заблокированы?
– Время реакции слишком растянуто, – ответила Ломми Торн, задумчиво покусывая нижнюю губу. – Однако есть способ исправить это.
Она улыбнулась и подвернула мягкий черный металл рукава.
– Что ты делаешь?
– Смотри внимательно.
Она сунула руку под консоль, нашла контакты, подсоединилась.
– О… – протянула она низким гортанным голосом.
Пульсирующие красные прямоугольники экранов гасли один за другим по мере того, как ее разум двигался сквозь систему «Летящего сквозь ночь», ломая всякие блокады.
– Ничего нет подобного, что бы сравнилось с прохождением сквозь защиту незнакомой системы. Это так, словно входишь в человека.
Записи бортового журнала мчались по экрану слишком быстро, чтобы Элис Нортвинд могла их прочесть. Однако для Ломми это было нормально.
Внезапно кибернетик замерла.
– Холодно, – сказала она и тряхнула головой. Ощущение холода исчезло, однако внезапно раздался вой, страшный пронзительный вой.
– Черт возьми, – выругалась она, – это разбудит всех.
Она взглянула вверх, чувствуя, как ногти Элис вонзаются в ее плечо.
Серая стальная плита двигалась почти беззвучно, закрывая вход в коридор и отсекая вой сирен.
– Что происходит? – спросила Ломми.
– Это перегородка, защищающая внутренности корабля от утечки воздуха, – мертвым голосом ответила Нортвинд. Она знала космические корабли. – Перегородку закрывают, когда грузовой трюм должен быть заполнен или опорожнен в космосе.
Взгляды их устремились к огромному круговому воздушному шлюзу вверху. Внутренняя перегородка была почти полностью открыта, и теперь, когда они смотрели, открылась до конца и остановилась. Во внешних дверях появилась щель шириной в полметра, и щель эта продолжала расширяться, а за ней было только скрученное ничто, пылающее так ярко, что больно было смотреть.
– О! – сказала Ломми Торн, чувствуя, как холод ползет по ее рукам. Больше она не посвистывала.

По всему кораблю выли сирены, и пассажиры беспокойно зашевелились. Меланта Йхирл выкатилась из своего гамака и выскочила в коридор голая, испуганная. Заспанный Кэроли Д’Бранин сел на постели. Псипсих, погруженная в усиленный лекарствами сон, что-то пробормотала. Роян Кристоферис предупреждающе крикнул.
Где-то далеко раздался звук скручиваемого, разрываемого металла, и по кораблю прокатилась резкая дрожь, выбросив лингвистов из гамаков и сбив Меланту с ног.
В центре управления «Летящего сквозь ночь» находилось сферическое помещение с белыми гладкими стенами, посредине которого висел небольшой шар – главный пульт управления. Когда корабль летел на гиперприводе, стены были слепыми, поскольку смотреть на кружащуюся, сверкающую изнанку пространства-времени было слишком болезненно.
Однако теперь в помещении ожила голографическая панорама, возникли звезды – острые, ледяные бриллианты и холодная тьма без верха, низа и направлений, с поднимающимся посередине главным пультом как единственным отличительным элементом в этом симулированном океане ночи. «Летящий сквозь ночь» вернулся в нормальное пространство.

Меланта Йхирл поднялась и стукнула по выключателю коммуникатора. Аварийные сигналы выли по-прежнему, и трудно было что-либо услышать.
– Капитан! – крикнула она. – Что происходит?
– Не знаю, – ответил голос Ройда. – Сам стараюсь понять. Подожди.
Меланта ждала. Кэроли Д’Бранин вышел в коридор, протирая заспанные глаза. Вскоре там появился Роян Кристоферис.
– Что это? Что случилось? – спросил он, но Меланта только покачала головой.
Затем подошли Линдгрен и Дэннел. Марий-Блек, Элис Нортвинд и Ломми Торн все еще не подавали признаков жизни. Ученые с беспокойством поглядывали на переборку, блокирующую вход в грузовой трюм номер 3. Наконец Меланта поручила Кристоферису пойти посмотреть. Он вернулся через несколько минут.
– Агата все еще без сознания, – сказал он, пользуясь всей мощью своего голоса, чтобы пробиться сквозь вой сирен. – Она до сих пор под воздействием порошков, но уже двигается и кричит.
– А Элис и Ломми?
Кристоферис пожал плечами:
– Я не мог их найти. Спроси у своего друга Ройда.
Аварийные системы замолчали, и коммуникатор снова ожил.
– Мы вернулись в обычное пространство, – сказал голос Рейда. – Однако корабль поврежден. Третий трюм, то есть ваше компьютерное помещение, был пробит, пока мы летели в гиперпространстве. Корабельный компьютер автоматически вывел нас в обычное пространство, и очень хорошо сделал, поскольку действующие силы могли бы разорвать на куски весь корабль.
– Ройд, – сказала Меланта, – мы не можем найти Нортвинд и Торн.
– Кажется, – осторожно ответил Ройд, – в момент, когда пробило трюм, ваш компьютер был включен и использовался. Не могу утверждать с уверенностью, но, по-моему, обе женщины мертвы. По требованию Меланты я выключил большинство своих мониторов, оставив только те, что в кают-компании, поэтому не знаю, что случилось на самом деле. Однако это небольшой корабль, и если их нет с вами, надо ожидать худшего. – Он помолчал. – Если это может вас утешить, они наверняка умерли быстро и безболезненно.
– Ты убил их, – сказал Кристоферис. Лицо его было красным и гневным. Он хотел продолжить, но Меланта решительно закрыла ему рот ладонью. Лингвисты обменялись долгими многозначительными взглядами.
– Известно, почему это случилось, капитан? – спросила Меланта.
– Да, – ответил он, поколебавшись. Ксенобиолог понял наконец, что от него требуется, и Меланта убрала ладонь, чтобы он мог дышать.
– Ройд? – спросила она.
– Это звучит неправдоподобно, Меланта, – ответил голос, – но, кажется, твои коллеги открыли грузовые ворота трюма. Конечно, я сомневаюсь, что они сделали это сознательно. Они пытались использовать факт соединения обоих компьютеров, чтобы получить доступ к базе данных «Летящего» и его контрольным системам. При этом нейтрализовали все предохранительные системы.
– Понимаю, – сказала Меланта. – Страшная трагедия.
– Да. Может, еще страшнее, чем ты предполагаешь. Мне нужно определить размеры повреждений, которые получил корабль.
– Не станем тебя задерживать. Все мы потрясены, и сейчас трудно разговаривать спокойно. Проверь состояние корабля, а к этому разговору вернемся в более подходящее время. Хорошо?
– Да, – ответил Ройд.
Меланта выключила коммуникатор. Теперь, по крайней мере теоретически, устройство было мертво – Ройд не мог ни слышать, ни видеть их.
– Ты ему веришь? – рявкнул Кристоферис.
– Сама не знаю, – сказала Меланта Йхирл. – Однако я знаю, что оставшиеся три грузовых трюма могут быть вычищены с тем же успехом, что и этот. Я переношу свой гамак в каюту. Предлагаю спящим во втором трюме сделать то же самое.
– Это разумно, – сказала Линдрен, быстро кивнув. – Мы можем немного потесниться. Будет неудобно, но сомневаюсь, чтобы после случившегося мне удалось бы спать сном праведника на прежнем месте.
– Нужно также забрать со склада в четвертом наши скафандры, – предложил Дэннел, – и держать их под рукой. Так, на всякий случай.
– Как хочешь, – сказала Меланта. – Вполне возможно, что все четыре трюма откроются внезапно и одновременно. Ройд не может иметь к нам претензий за то, что мы принимаем меры предосторожности. – Она невесело усмехнулась. – После сегодняшнего происшествия мы заслужили право действовать нерационально.
– Сейчас не время для твоих шуточек, Меланта, – сказал Кристоферис. Лицо его было по-прежнему красным, а голос полон страха и гнева. – Трое людей мертвы. Агата, возможно, впала в кататонию, а остальным грозит серьезная опасность.
– Да. А мы до сих пор не знаем, что происходит, – подчеркнула Меланта.
– Ройд Эрис убивает нас! – рявкнул Кристоферис. – Не знаю, кто или что он такое, не знаю, правда ли рассказанная им история, и не хочу этого знать! Может, он Хранганийский Сверхразум, ангел мести волкринов или второе воплощение Христа. Да и какая нам разница! Он нас убивает! – Он по очереди взглянул на каждого. – Следующим может быть любой из нас. Любой! Разве что… Мы должны разработать какой-нибудь план, что-нибудь сделать, чтобы раз и навсегда положить этому конец.
– Надеюсь, ты понимаешь, – тихо сказала Меланта, – что мы не можем быть уверены, действительно ли наш добрый капитан выключил свои мониторы. Именно в эту минуту он может разглядывать нас, слушая наши разговоры. Но, конечно, он этого не делает. Он сказал, что не будет, и я верю ему. Однако у нас есть только его слово. Роян, ты, кажется, ему не веришь и, если так, не должен принимать всерьез его обещания. Из этого следует, что с твоей точки зрения неразумно говорить то, что ты только что сказал. – Она хитро улыбнулась. – Понимаешь, о чем я говорю?
Кристоферис открыл рот и быстро закрыл его снова. При этом он выглядел как большая некрасивая рыба. Он ничего не сказал, но глаза его украдкой поглядывали по сторонам, а румянец на лице еще более усилился.
Линдрен слабо улыбнулась.
– Кажется, до него дошло, – сказала она.
– Так, значит, компьютер пропал? – сказал вдруг Кэроли Д’Бранин тихим голосом.
Меланта взглянула на него:
– Боюсь, что да.
Кэроли пригладил волосы пальцами.
– Волкрины… – буркнул он. – Как мы будем работать без компьютера? – Он кивнул. – У меня в каюте есть небольшой – переносная модель, – может, его хватит. Должно хватить, должно! Я возьму данные от Ройда, узнаю, в каком месте мы прервались. Простите, друзья, но я должен идти. – И он ушел, бормоча что-то себе под нос.
– Он не слышал ни слова из сказанного нами, – недоверчиво констатировал Дэннел.
– Наверное, погибни мы все, он из-за своей рассеянности этого даже не заметит, – добавила Линдрен. – Но кто бы ему тогда помог в поисках волкринов?
– Оставьте его в покое, – сказала Меланта. – Он страдает, как и все мы, может, даже сильнее. Просто он иначе реагирует на это. Его мания – его защита.
– Ага. А что будет нашей защитой?
– Возможно, терпение, – ответила Меланта. – Все погибшие перед смертью пытались разгадать загадку Ройда. Мы этого не делали и живем до сих пор, гадая теперь, что стало причиной их смерти.
– Тебе не кажется, что все это очень подозрительно? – спросила Линдрен.
– Да, очень. Есть даже способ проверить подозрения. Кто-нибудь из нас может предпринять еще одну попытку узнать, говорил ли капитан правду. Если он или она умрет, мы узнаем истину и обретем уверенность. – Она пожала плечами. – Однако простите, но я не буду ставить этот эксперимент. Впрочем, у кого есть желание, может не стесняться и попробовать. Я с интересом посмотрю на результат. А пока займусь переносом своих вещей из грузового трюма и немного посплю. – Она повернулась и ушла, оставив их одних.
– Наглая шлюха, – почти бесстрастно заметил Дэннел, когда Меланта скрылась из виду.
– Вы действительно думаете, что он может нас слышать? – прошептал Кристоферис.
– Каждое наше слово, – сказала Линдрен и улыбнулась, видя его смущение. – Идем, Дэннел, переберемся в безопасное место и ляжем в постель.
Дэннел кивнул.
– Но мы должны что-то делать, – настаивал Кристоферис. – Составить план. Защищаться.
Линдрен окинула его напоследок уничтожающим взглядом и потащила Дэннела за собой.

– Меланта? Кэроли?
Услышав свое имя, даже произнесенное шепотом, Меланта проснулась мгновенно, почти сразу обретя полноту сознания. Села на краю узкой односпальной кровати. Кэроли Д’Бранин, лежавший рядом, охнул и повернулся на спину.
– Ройд? – спросила она. – Что, уже утро?
– Меланта, мы дрейфуем в пространстве в трех световых годах от ближайшей звезды, – проник сквозь стены мягкий голос. – В таких обстоятельствах термин «утро» лишен смысла. Хотя да, уже утро.
Меланта засмеялась:
– Дрейфуем, говоришь? Насколько серьезны повреждения?
– Они серьезны, но не опасны. Третий трюм полностью разрушен и свисает с корабля, как половина раздавленного яйца, однако повреждения локальны. Главный привод не пострадал, а компьютеры «Летящего», похоже, восстановили работоспособность после аварии вашей системы. Я боялся именно этого, потому что слышал о явлениях типа электронного болевого шока.
– Что? Ройд? – спросил Д’Бранин.
Меланта ласково похлопала его рукой.
– Я потом расскажу тебе, Кэроли. Спи дальше, – сказала она. – Ройд, ты, кажется, обеспокоен. Что-то еще?
– Меня беспокоит наше возвращение, – ответил он. – Когда я снова введу «Летящего» в гиперпространство, наружные приливные силы будут действовать на части корабля, не подготовленные к воздействию таких усилий. К тому же форма нашего корабля теперь изменилась. Я могу показать вам его математический образ, однако самое главное сейчас – приливные силы. Особое внимание следует обратить на воздушную переборку у входа в третий грузовой трюм. Я проиграл ситуацию на компьютере, но по-прежнему не знаю, выдержит ли эта переборка ходовое напряжение. Если нет – весь мой корабль распадется на части. Даже если не будет повреждена система жизнеобеспечения, все мы скоро умрем.
– Понимаю. Мы можем что-то с этим сделать?
– Да. Открытые части можно довольно просто усилить. Внешняя оболочка, конечно, достаточно прочна. Мы можем закрепить ее в самых ненадежных местах – это будет примитивная защита, но, согласно моим расчетам, этого должно хватить. Если сделать все именно так, это одновременно улучшит и геометрические характеристики корпуса. Крупные куски оболочки были сорваны, когда трюм открылся, но по-прежнему находятся рядом, на расстоянии километра или двух. И их можно использовать.
Во время этих объяснений Кэроли Д’Бранин окончательно проснулся.
– У моей группы есть вакуумные скуттеры, – сказал он. – Мы можем доставить тебе эти куски, дружище.
– Отлично, Кэроли, но не это тревожит меня сильнее всего. Мой корабль обладает способностью к саморемонту, но на сей раз повреждения на порядок превзошли эту способность. Мне придется делать ремонт лично.
– Тебе? – Д’Бранин был явно удивлен. – Ройд, ты же говорил, твои мышцы, слабость… эта работа будет тебе не под силу. Мы наверняка сможем сделать это за тебя.
– Кэроли, я калека только в гравитационном поле, – спокойно ответил Ройд. – В невесомости я чувствую себя в своей стихии. Через минуту я выключу гравитационную сетку «Летящего», чтобы собраться с силами для ремонтных работ. Ты неправильно меня понял – я вполне способен работать. У меня есть необходимые инструменты, а также свой собственный тяжелый скуттер.
– Думаю, я знаю, что тебя беспокоит, капитан, – сказала Меланта.
– Очень рад, – ответил Ройд, – тогда, возможно, ты сможешь ответить на мой вопрос. Если я выйду из своего отсека, сможешь ли ты удержать коллег от нападения на меня?
Кэроли Д’Бранин был явно шокирован.
– О, Ройд, как ты мог такое подумать? Мы ученые, а не… не преступники, солдаты или звери. Мы люди – как же ты можешь думать, что мы станем угрожать тебе, нападем на тебя?
– Вы – люди, но для меня вы – чужаки, – повторил Ройд. – И вы не доверяете мне. Не давай легкомысленных обещаний, Кэроли.
Д’Бранин был оскорблен в своих лучших чувствах. Меланта сжала его плечо, упреждая взрыв.
– Ройд, – сказала она, – я не стану тебе лгать. Разумеется, подобная опасность существует. Но, по-моему, показавшись в своем настоящем виде, ты их буквально осчастливишь. Они воочию убедятся, что ты говорил правду, увидят, что ты человек. – Она улыбнулась. – Они увидят это, верно?
– Да, увидят, – ответил Ройд, – но хватит ли этого, чтобы развеять их подозрения? Ведь они уверены, что это я ответственен за смерть тех троих.
– Уверенность – это слишком сильно сказано. Они подозревают это, боятся этого. Они перепуганы, капитан, и для этого есть серьезные основания. Даже я боюсь.
– Не сильней меня.
– Я была бы менее испугана, если бы знала, что произошло на самом деле. Ты скажешь мне?
Ответа не последовало.
– Ройд, если…
– Я совершил несколько ошибок, Меланта, – сказал Ройд гробовым голосом, – но в этом я не одинок. Я сделал все, чтобы предотвратить введение Лесамеру эсперона. Не удалось. Я мог спасти Ломми и Элис, если бы их видел, слышал, знал, к чему они стремятся. Я не могу помочь, не зная об опасности, а ты заставила меня выключить мониторы. Почему? Предвидела ли ты такой результат – ведь ты всегда на три хода впереди?
Меланту Йхирл на мгновение охватило чувство вины.
– Меа кульпа, капитан, я тоже виновата. Поверь, мне это известно. Однако тяжело предвидеть три следующих хода, если не знаешь правил игры. Объясни мне их.
– Я слеп и глух, – сказал Ройд, игнорируя ее слова. – И это меня расстраивает. Я ничем не могу помочь, пока не вижу и не слышу. Меланта, я собираюсь снова включить мониторы. Очень жаль, если ты с этим не согласна. Мне нужно твое согласие, но я сделаю так, как сказал, с ним или без него. Я должен видеть.
– Включай, – задумчиво сказала Меланта. – Я была не права, капитан. Нельзя было просить, чтобы ты ослеплял себя. Я не понимала ситуации и переоценила свои способности контроля за другими. Моя вина. Улучшенные модели слишком часто считают, что могут все. – Мысли ее мчались галопом, она чувствовала себя почти больной. Она просчиталась, ошиблась, и теперь на руках у нее оказалось еще больше крови. – Думаю, что теперь я понимаю лучше.
– Что понимаешь? – спросил Кэроли Д’Бранин.
– Неправда, не понимаешь, – сурово сказал Ройд. – Не делай вид, что все по-другому, Меланта. Нет! Неумно и опасно быть на слишком много ходов впереди. – В голосе его было что-то пугающее. Меланта понимала и это.
– Что? – сказал Кэроли. – Я ничего не понимаю.
– Я тоже, – осторожно сказала Меланта. – Я тоже, Кэроли. – Она легонько поцеловала его. – Никто из нас ничего не понимает, правда?
– Вот и хорошо, – сказал Ройд.
Она кивнула и успокаивающе обняла Д’Бранина.
– Ройд, – сказала она, – вернемся к вопросу о ремонте. Мне кажется, ты должен заняться им лично, невзирая на любые обещания с нашей стороны. Нельзя рисковать, переводя корабль в таком состоянии на гиперпривод, а единственной альтернативой этому является дрейф в пустоте до самой смерти. Какой же у нас выбор?
– У меня есть выбор, – сказал Ройд. – Я мог бы вас всех убить, будь это единственный способ спасти себя и корабль.
– Можешь попробовать, – ответила Меланта.
– Пожалуйста, не будем говорить о смерти, – вмешался Д’Бранин.
– Ты прав, Кэроли, – сказал Ройд. – Я не хочу убивать никого из вас, но я должен быть уверен в своей безопасности.
– И будешь, – заверила его Меланта. – Кэроли может отправить остальных за кусками обшивки. Кроме того, я буду тебя охранять. Я все время буду рядом с тобой. Если кто-нибудь захочет на тебя напасть, сначала ему придется расправиться со мной. И убедиться, что это не так-то просто. К тому же я могу помогать тебе в работе. Дела пойдут в три раза быстрее.
Ройд старался быть вежливым:
– Я по опыту знаю, что большинство рожденных на планетах в невесомости довольно неуклюжи и быстро устают. Мне кажется, один я буду работать эффективней, но я с удовольствием приму твои услуги как личного телохранителя.
– Хочу напомнить, что я улучшенная модель, капитан, – сказала Меланта. – В невесомости я так же хороша, как в постели, и буду действительно полезна.
– Ты упряма. Ну хорошо, как хочешь. Через несколько секунд я отключу питание гравитационной сетки. Кэроли, пойди подготовь своих людей. Переоденьтесь в скафандры и выводите наружу свои скуттеры. Я покину «Летящего» через три часа, когда приду в себя после вашей гравитации, и хочу, чтобы к этому времени все находились снаружи. Это условие понятно?
– Да, – ответил Кэроли. – Все, кроме Агаты. Она еще не пришла в сознание, дружище, и с ней не будет проблем.
– Нет. Я имею в виду всех вас вместе с Агатой. Забирайте ее с собой.
– Но, Ройд! – запротестовал Д’Бранин.
– Капитан здесь ты, – твердо ответила Меланта. – Будет, как ты сказал: все выйдем. Вместе с Агатой.

Картина, которая предстала перед путешественниками, когда они покинули корабль, была потрясающей: все выглядело так, словно какой-то чудовищный зверь выгрыз часть звезд.
Меланта Йхирл ждала на своем скуттере у борта «Летящего» и смотрела на звезды. Отсюда, из глубины космической пустоты, они вовсе не казались какими-то особенными. Холодные, замерзшие точки света, неподвижные и суровые, как будто в них было меньше тепла, чем тогда, когда атмосфера заставляла их мерцать и танцевать. Однако именно отсутствие четких ориентиров напомнило Меланте, где она находится: в пространстве «между», там, где не останавливаются люди и их корабли, где в своих древних звездолетах летят волкрины. Она хотела найти солнце Авалона, однако не знала, где его искать. Созвездия были ей не знакомы, и она не имела понятия, в какую сторону смотреть. Со всех сторон ее окружали бесконечные поля звезд. Она посмотрела вниз, точнее, в ту сторону, которая в эту минуту казалась низом, мимо своих ног и скуттера, мимо «Летящего сквозь ночь», ожидая увидеть очередную бесконечность чужих звезд. И выгрызенная пустота ударила ее почти с физической силой.
Меланта с трудом справилась с головокружением. Она висела над зияющей бездной, расщелиной во вселенной, черной, беззвездной, огромной. И пустой.
Потом она вспомнила – Вуаль Грешницы. Это просто облако темных газов, ничего страшного, галактическая свалка, поглощающая свет звезд Границы. Однако с такого близкого расстояния Вуаль казалась гигантской, ужасающей, и Меланта хотела заставить себя отвести взгляд, как вдруг ей показалось, что она падает в раскрытую пасть под ней. Эта пасть словно собиралась проглотить хрупкую серебристо-белую раковину корабля.
Меланта коснулась одной из кнопок управления и развернулась так, чтобы Вуаль была сбоку, а не под ней. Это немного помогло. Не обращая внимания на стену тьмы, она сосредоточилась на «Летящем». Это был самый большой объект в ее вселенной, светлая игрушка в черном океане.
Она видела другие скуттеры, описывавшие круги в темноте, собиравшие части разорванной обшивки корабля и тащившие их за собой. Лингвисты, как обычно, работали вместе, в одном скуттере. Роян Кристоферис отказался от чьей-либо помощи. Меланта пригрозила, что силой заставит его присоединиться к остальным. Ксенобиолог был уверен, что все это – очередная ловушка, что, когда они окажутся снаружи, «Летящий сквозь ночь» включит гиперпривод и улетит, оставив их на верную смерть. Его подозрения еще больше подогрел алкоголь: когда, подгоняемый Мелантой и Д’Бранином, он надевал скафандр, от него так и несло перегаром. У Кэроли тоже был скуттер, а также молчаливый пассажир – Агата Марий-Блек, спавшая в пилотском кресле после очередной дозы лекарства.
Пока ее коллеги работали, Меланта ждала Ройда Эриса, время от времени переговариваясь с ним по радио. Лингвисты плохо переносили невесомость и почти непрерывно жаловались, находя, однако, время для ссор. Кэроли приходилось то и дело успокаивать их. Кристоферис почти не говорил, а если и открывал рот, то изрекал что-нибудь язвительное. Он все еще был зол. Меланта проводила его взглядом, когда он пролетал мимо нее, – прямая фигура в облегающем черном скафандре, крепко держащаяся за руль скуттера.
Наконец круговой шлюз на вершине ближайшей из главных сфер «Летящего» открылся, и из него вылетел Ройд Эрис.
Она следила за его приближением и думала о том, как он выглядит на самом деле. Воображение рисовало дюжину противоречащих друг другу обликов. Его изысканный, культурный и, пожалуй, чересчур формальный голос, а также манера говорить напоминали ей темнокожих аристократов ее родного Прометея, волшебников, жонглировавших человеческими генами и забавлявшихся странными и сложными играми в иерархию и этикет. В другой раз его наивность вызывала образ неопытного юноши. Голограмма, которой он пользовался, изображала молодого мужчину, однако, по его собственным словам, он был значительно старше. Впрочем, когда он говорил, Меланте было трудно представить, что она слушает старика.
Она почувствовала дрожь возбуждения, когда он приблизился. Его скуттер и скафандр разительно отличались от тех, которыми пользовались они. Их сделали чужаки, подумала она и быстро отогнала эту мысль. Такие отличия ничего не доказывали. Скуттер Ройда был большим – длинная овальная плоскость с восемью многосуставными манипуляторами, торчащими из-под этой плоскости, как ноги металлического паука. Под пультом управления был смонтирован мощный лазер, грозно выдвигавший вперед свое длинное рыло. Скафандр Ройда был гораздо массивнее, чем старательно спроектированные Академией вакуумные костюмы, которые носили они, с горбом между лопатками, скрывавшим, вероятно, усилитель, и стрелками на руках и шлеме. Из-за всего этого фигура Ройда выглядела тяжелой, горбатой и деформированной.
Когда он приблизился, Меланта смогла увидеть его лицо, и оказалось, что оно совершенно обычное.
Белое, очень белое – таково было первое впечатление.
Белые, коротко подстриженные волосы, белая щетина на резко очерченном подбородке, почти невидимые брови, под которыми беспокойно бегали глаза, большие и ярко-голубые, – лучшее из всего того, что было в его облике. Кожа его была бледной и без морщин, почти не тронутая временем.
Он выглядит скованным, подумала она, и, возможно, немного испуганным.
Ройд остановил свой скуттер возле нее, среди искореженных руин, в которые превратился грузовой трюм номер три, и внимательно осмотрел разрушения – хаос мусора, который когда-то был телами, кровью, металлом, стеклом, пластиком. Теперь их было трудно различить, они перемешались, сплавились и замерзли.
– У нас много работы, – сказал он. – Можно начинать?
– Сначала поговорим, – ответила она, подвела свой скуттер ближе и вытянула руку в его направлении, но расстояние было слишком велико: их разделяла ширина корпусов двух скуттеров. Меланта отлетела немного назад и повернулась вверх ногами, потом снова направилась в его сторону, остановив скуттер прямо под его экипажем. Их руки в перчатках встретились, соединились, разошлись. Меланта уточнила высоту, и их шлемы соприкоснулись.
– Я прикоснулся к тебе, – сказал Ройд дрожащим голосом. – Никогда прежде я никого не касался, и никто не прикасался ко мне.
– О, Ройд, это не прикосновение, не настоящее прикосновение. Нас разделяют комбинезоны. Но я еще прикоснусь к тебе. Клянусь.
– Ты не сможешь. Это невозможно.
– Я найду какой-нибудь способ, – уверенно ответила она. – А сейчас выключи свой коммуникатор. Наши голоса будут слышны через шлемы.
Он заморгал и передвинул языком выключатель.
– Теперь мы можем поговорить, – сказала она. – Наедине.
– Мне это не нравится, Меланта. Это слишком очевидно. И опасно.
– Другого способа нет, Ройд, я знаю.
– Да, – ответил он. – Я это понял. На три хода впереди, верно? Я помню, как ты играешь в шахматы. Но эта игра гораздо серьезнее, и ты была бы в большей безопасности, делая вид, что ничего не знаешь.
– Я отлично понимаю это, капитан. Однако я не уверена в другом. Можем ли мы об этом поговорить?
– Нет. Не проси меня. Просто делай так, как я говорю. Вы все в опасности, но я могу вас защитить. Чем меньше вы будете знать, тем надежнее будет моя защита. – Его лицо, видимое сквозь прозрачное стекло шлема, было печальным.
Она заглянула ему в глаза.
– Это может быть другой член экипажа, кто-то, спрятанный в твоем отсеке, но я в это не верю. Это сам корабль, правда? Нас убивает твой корабль. Не ты, а он. Правда, это не имеет смысла. Ты отдаешь «Летящему сквозь ночь» приказы, как же он может действовать самостоятельно? И зачем? По какой причине? И как был убит Тэйл Лесамер? Случай с Элис и Ломми – дело простое, но псионическое убийство?.. Космический корабль, наделенный способностями пси? В это я поверить не могу. Это не может быть корабль. С другой стороны, это не может быть ничто иное. Помоги мне, капитан.
Он заморгал, в глазах его была мука.
– Я не должен был принимать предложение Д’Бранина, потому что среди вас был телепат. Это было слишком рискованно. Но я хотел увидеть волкринов, а Кэроли говорил о них так увлекательно. – Он вздохнул. – Ты и так уже слишком много поняла, Меланта. Большего я тебе сказать не могу, иначе окажусь бессилен тебя защитить. Деятельность корабля нарушена, и это все, что тебе нужно знать. Слишком упорные поиски правды опасны. Думаю, что до тех пор, пока управление в моих руках, я смогу защитить от опасности тебя и остальных. Верь мне.
– Доверие должно быть взаимным, – сказала Меланта.
Ройд поднял руку и оттолкнул женщину, а потом вновь включил свой коммуникатор.
– Хватит этой болтовни, – сказал он. – Нас ждет работа. Пошли посмотрим – действительно ли ты улучшена.
Меланта тихо выругалась в своем скафандре.

С искореженным куском металла, покоящимся в магнитном захвате его скуттера, Роян Кристоферис полетел к «Летящему». Он видел издалека, как Ройд появляется из корабля на своем слишком большом скуттере. Он успел заметить, как Меланта Йхирл повернула скуттер и прижала свой шлем к шлему Ройда. Кристоферис слышал начало их разговора, как Меланта поклялась коснуться Эриса – этого нечеловека, этого убийцы! Он подавил нарастающую ярость. А потом они отключились, отрезали его и всех остальных. Однако Меланта продолжала висеть там, возле этой загадки в горбатом скафандре, и лица их были прижаты друг к другу, как у целующихся любовников.
Кристоферис подлетел ближе и толкнул пойманную плиту так, чтобы она двигалась в их сторону.
– Держите, – сказал он. – Лечу ловить следующую.
Он выключил коммуникатор и облетел вокруг «Летящего» и его соединительных труб.
Каким-то образом, с горечью подумал он, они все в этом замешаны: Ройд, Меланта, а может, и старый Д’Бранин. Меланта с самого начала защищала Эриса, удерживала их, когда они могли вместе что-то предпринять, словно знала, кто или что такое этот Эрис. Он был прав, что не верил ей. Мурашки побежали у него по спине, когда он вспомнил, что ложился с ней в постель. Она и Эрис – одно и то же, что бы это ни означало. А теперь мертвы бедная Элис, эта дурная Торн и даже этот проклятый телепат, но Меланта по-прежнему с ним и против всех остальных. Роян Кристоферис был напуган и разозлен.
Лингвисты и Д’Бранин гоняются где-то за кружащимися в пустоте плитами металла. Ройд и Меланта занимаются друг другом, значит, корабль пуст и не охраняется. Это его, Рояна, шанс. Неудивительно, что Эрис настаивал, чтобы все вышли в пространство раньше его. Отделенный от управления «Летящего сквозь ночь», он был просто человеком. И к тому же слабым.
Мрачно улыбаясь, Кристоферис повел скуттер вдоль грузовых сфер и, скрытый от чьего-либо взгляда, исчез в открытой пасти цилиндра, в котором располагались двигатели. Это был длинный туннель, открывавшийся прямо в вакуум. Как большинство кораблей, «Летящий сквозь ночь» имел тройную двигательную систему: антиграв для посадок и стартов, действующий только вблизи массивных объектов, ядерный привод для досветовых маневров в космическом пространстве и, наконец, гиперпривод. Лучи фар скуттера скользнули по кольцу ядерных двигателей и длинными яркими полосами легли на корпуса цилиндров гиперпривода, опутанных металлическими сетями, машин, которые изгибали ткань пространства-времени.
В конце туннеля находились большие круглые двери из усиленного металла – главная воздушная переборка.
Ксенобиолог слез со скуттера, с некоторым трудом освободив ботинки из магнитного захвата, и подошел к переборке. Это самое трудное, подумал он. Обезглавленное тело Лесамера было привязано к соседней стойке и казалось мрачным стражником, охранявшим проход. Что-то заставляло Кристофериса не отрываясь смотреть на него, пока он программировал вход. Сколько бы он ни отводил взгляд, в следующее мгновение глаза его упрямо возвращались к трупу. Тело выглядело почти естественно, как будто никогда не имело головы. Кристоферис хотел вспомнить, как выглядел Лесамер, но черты лица телепата ускользали от него. Он был очень рад, когда двери наконец открылись и он смог войти в шлюз.
И вот он оказался на борту «Летящего сквозь ночь» один. Будучи человеком осторожным, Роян не снял скафандра. Он лишь открыл шлем и стянул с головы ставшую дряблой металлическую ткань, откинув ее за спину, как капюшон. Если возникнет необходимость, он сможет достаточно быстро надеть шлем снова. В грузовом трюме номер четыре, где члены экспедиции сложили свое снаряжение, он нашел то, что искал, – переносной режущий лазер, заряженный и готовый к использованию. Мощность у лазера была небольшая, но и ее должно хватить.
Цепляясь руками за стены, он кое-как добрался до кают-компании.
В ней было очень холодно, и воздух леденил его щеки. Кристоферис старался не обращать на это внимания. В дверях он собрался с силами и оттолкнулся ногами от стены, пролетев над мебелью, к счастью, надежно закрепленной на полу. Во время этого полета что-то холодное и мокрое коснулось его лица. Он вздрогнул, но ощущение исчезло прежде, чем он понял, что было его причиной.
Когда это повторилось, Кристоферис быстро поднял руку к лицу и что-то схватил. Почти тут же он почувствовал приступ тошноты. Он совсем забыл, что никто не убрал кают-компанию. Здесь до сих пор оставались… останки, плавающие теперь в воздухе: кровь, клочки кожи, осколки костей, мозг телепата. Повсюду вокруг него.
Добравшись до противоположной стены, он притормозил руками и спустился вниз, к месту, которое искал. Перегородка. Стена. В ней не было дверей, но вряд ли металл будет очень толстым. За ним пульт управления, выходы компьютера, безопасность, могущество. Кристоферис не считал себя мстительным человеком и не собирался причинять Ройду никакого вреда. Не ему судить его. Он только возьмет управление над «Летящим сквозь ночь», нейтрализует Эриса. И убедится, что тот закрыт в своем скафандре. Потом он доставит их всех обратно, без всяких новых загадок и очередных трупов. Арбитры Академии выслушают всех участников истории, изучат Эриса и решат, кто был прав, а кто виноват, кто ошибался, а кто нет, и что со всем этим делать дальше.
Лазер выпустил тонкий лучик рубинового огня. Кристоферис улыбнулся и направил его на стену. Эта работа потребует много времени, но он терпелив. Они не заметят его отсутствия, он был сегодня неразговорчив, а если и заметят, то подумают, что он забрался куда-то за очередным обломком металла. Для окончания ремонтных работ Эрису потребуется несколько часов, а то и целые сутки. Из места, где светлое острие лазера касалось металла, пошел дым. Кристоферис наклонился ниже.
Что-то шевельнулось на краю его поля зрения – небольшое, едва заметное движение. Кусок мозга, подумал он, или осколок кости. А может, окровавленный лоскут кожи с волосами. Отвратительно, но бояться этого незачем. Он был биологом и привык к виду крови, мозгов и кусков кожи. И даже худшим вещам, гораздо более худшим. В свое время он вскрывал множество чужаков, прорезал хитин, продирался сквозь слизь, открывал пульсирующие и вонючие желудки и мешки с ядом, видел все это и касался этого.
Снова движение. Кристоферис чувствовал, что должен взглянуть в ту сторону, хотя ему этого не хотелось. Каким-то образом он не мог не смотреть, так же как не мог отвести взгляда от безголового тела у шлюза. Он посмотрел.
Это был глаз.
Кристоферис вздрогнул, и луч лазера ушел в сторону. Он с трудом вернул его в прорезаемый в стене канал. Сердце колотилось как бешеное. Он попытался успокоиться. Бояться нечего, здесь никого нет, и если даже вернется Ройд, что ж, у него есть лазер и скафандр на случай открытия воздушных шлюзов.
Он снова взглянул на висящий в воздухе глаз, силой воли отгоняя страх. Это всего лишь глаз, один из двух глаз Лесамера, светло-голубой, искривленный, но целый, тот самый водянистый глаз, что сидел в голове парня, пока тот был жив. Ничего сверхъестественного. Кусочек мертвого тела, висящий в кают-компании среди других кусков. Все-таки кому-то придется здесь убрать, со злостью подумал он. Оставлять здесь все это было неприлично, недостойно цивилизованных людей.
Глаз висел неподвижно. Другие останки дрейфовали, подталкиваемые воздушными потоками, но глаз был неподвижен. Высота, на которой он висел, не менялась. Он смотрел на ксенобиолога.
Кристоферис выругался и сосредоточился на лазере и на своей работе. Он уже прожег в стене вертикальную линию почти метровой длины и начал резать следующую, под прямым углом к первой.
Глаз бесстрастно смотрел на него, и ученый вдруг понял, что больше этого не вынесет. Он вытянул руку, схватил глаз и швырнул его в глубь помещения. Это привело к тому, что он потерял равновесие и полетел назад, размахивая руками, словно гигантская уродливая птица. Наконец он ухватился за край стола и остановился.
Лазер висел в центре кают-компании между кофейными чашками и обрывками человеческой плоти, продолжая излучать рубиновый огонь. При этом он медленно вращался. Странно, лазер должен был автоматически выключиться, вылетев из его рук. Испортился, нервно подумал Кристоферис. От линии, которую тонкий луч света рисовал на ковре, поднимался дым.
С внезапной дрожью Кристоферис понял, что лазер поворачивается в его сторону.
Он поднялся, уперся руками в стол и, оттолкнувшись, поплыл к потолку, убегая от дымящейся полоски.
Теперь лазер начал поворачиваться гораздо быстрее.
Кристоферис ударился о потолок, отскочил и заметался по кают-компании, размахивая ногами. Лазер быстро вращался, преследуя его. Кристоферис вытянул руки, готовясь к очередному отскоку от потолка. Луч описал круг, но человек двигался быстрее. Метнувшись в сторону, ксенобиолог приблизился к лазеру, вытянул руку… И увидел глаз.
Он висел над лазером, глядя на ученого.
Роян Кристоферис тихо заскулил, и рука его на мгновение замерла – только на мгновение, но этого было достаточно. Рубиновый луч поднялся и повернулся к нему.
Его прикосновение к шее показалось Рояну легкой горячей лаской.

Прошло больше часа, прежде чем они заметили, что Кристофериса с ними нет. Первым заметил его отсутствие Кэроли Д’Бранин, вызвавший ксенобиолога по коммуникатору и не получивший ответа. Он и сообщил остальным.
Ройд Эрис отодвинулся от стальной плиты, которую монтировал. Сквозь прозрачное стекло шлема Меланта заметила, как каменеют черты его лица.
И именно в эту минуту послышался шум.
Пронзительный крик страха и боли, потом стоны и бульканье. Чудовищные хлюпающие звуки, как будто человек, издающий их, давился собственной кровью. Это слышали все – звуки заполнили их шлемы. И среди этой какофонии прозвучало что-то похожее на «Помогите!».
– Это Кристоферис! – воскликнула Линдрен.
– Что-то с ним случилось, – добавил Дэннел. – Он зовет на помощь. Не слышите, что ли?
– Где… – начал кто-то, но тут заговорил Ройд Эрис:
– Глупец! Я же предупреждал…
– Хочу его поискать, – заявила Линдрен. Дэннел освободил зацепленный кусок обшивки, который, крутясь, улетел в пространство. Скуттер лингвистов направился к «Летящему сквозь ночь».
– Остановитесь, – приказал Ройд. – Если хотите, я вернусь в свой отсек и проверю все оттуда, но вам нельзя сейчас входить в корабль. Вы должны оставаться снаружи, пока вам не разрешат войти.
Страшные звуки не умолкали.
– Иди к черту! – рявкнула Линдрен.
Кэроли Д’Бранин тоже развернул свой скуттер, спеша за лингвистами, но он был гораздо дальше от корабля.
– Что ты хочешь сказать, Ройд? Мы должны ему помочь, неужели ты не понимаешь? С ним что-то случилось, послушай.
– Нет, – ответил Ройд. – Кэроли, остановись! Если Роян вернулся на корабль, то он уже мертв.
– Откуда ты знаешь? – крикнул Дэннел. – Ты это подстроил? Расставил ловушки на случай, если мы не будем послушны?
– Нет. Послушайте меня. Вы не сможете ему помочь. Только я мог бы его спасти, но он не хотел меня слушать. Поверьте мне и остановитесь. – В его голосе звучало отчаяние.
Скуттер Д’Бранина притормозил. Однако машина лингвистов продолжала двигаться.
– Я бы сказала, что мы слишком долго слушались тебя, – заметила Линдрен. Ей приходилось почти кричать, чтобы ее услышали сквозь раздающиеся в их шлемах рыдания и стоны, отвратительное мокрое хлюпанье, сдавленные призывы на помощь. Агония заполнила всю вселенную.
– Меланта, – продолжала Линдрен, – задержи Эриса там, где он есть. Мы будем осторожны и посмотрим, что там делается, но я не хочу, чтобы он добрался до своего пульта управления. Поняла?
Меланта Йхирл колебалась. Звуки били по ушам, и ей трудно было собраться с мыслями.
Ройд повернул скуттер и очутился прямо перед Мелантой. Она почувствовала тяжесть его взгляда.
– Останови их, – проговорил он. – Меланта, Кэроли, прикажите им остановиться. Меня они не послушают. Они не понимают, что делают. – Он явно страдал.
Выражение его лица помогло ей принять решение.
– Быстро возвращайся внутрь, Ройд, и сделай, что в твоих силах. Я постараюсь их задержать.
– На чьей же ты стороне? – с упреком спросила Линдрен.
Ройд кивнул ей, но Меланта уже послала свой скуттер вперед. Выбравшись из района работ, усеянного обломками корпуса и прочим мусором, она резко увеличила скорость, облетела корабль и направилась в сторону двигательного отсека.
Однако еще издалека она увидела, что опоздала. Лингвисты были ближе к кораблю и двигались гораздо быстрее.
– Не делайте этого, – приказала она. – Кристоферис мертв.
– Может, это его дух зовет на помощь? – ответила Линдрен. – Когда тебя конструировали, шлюха, наверное, повредили ген, ответственный за слух.
– Корабль опасен!
– Шлюха… – Это был единственный ответ, который она получила.
Скуттер Д’Бранина напрасно преследовал их.
– Друзья, остановитесь, прошу, умоляю вас об этом. Обговорим все вместе.
Ответом ему были только ужасные звуки.
– Я ваш начальник, – говорил Д’Бранин, – я приказываю от имени Академии Человеческого Знания! Я приказываю вам оставаться снаружи! Вы слышите? Прошу вас, друзья, прошу!
Меланта беспомощно наблюдала, как Линдрен и Дэннел исчезли в отверстии туннеля. Минутой позже ее скуттер затормозил перед ждущими черными губами туннеля, и она задумалась, стоит ли ей лететь за ними. Возможно, она успеет перехватить их, прежде чем откроется воздушный шлюз.
Голос Ройда, хриплый на фоне криков, ответил на ее невысказанный вопрос:
– Останься, Меланта. Не двигайся дальше.
Она оглянулась – скуттер Ройда приближался к ней.
– Что ты здесь делаешь? Иди через свой вход. Тебе же нужно попасть в твой отсек!
– Не могу! – спокойно ответил он. – Корабль не реагирует на мои распоряжения. Шлюз не хочет открываться. Главная переборка в двигательном отсеке – единственная, которую можно открыть вручную. Меланта, я не хочу, чтобы вы входили на корабль, прежде чем я доберусь до пульта управления, – ни ты, ни Кэроли.
Меланта Йхирл заглянула в отверстие туннеля, где исчезли лингвисты.
– А что будет…
– Убеди их вернуться любой ценой. Может, еще не поздно.
Она попыталась. Попробовал и Кэроли Д’Бранин, однако это никак не повлияло на решение Дэннела и Линдрен.
– Выключили коммуникаторы, – с яростью в голосе сказала Меланта. – Не хотят нас слушать. Нас или… эти звуки.
Скуттеры Ройда и Д’Бранина подлетели к ней одновременно.
– Я ничего не понимаю, – сказал Кэроли. – Почему ты не можешь попасть внутрь, Ройд? Что здесь происходит?
– Это просто, Кэроли, – ответил Эрис. – Меня не пустят внутрь корабля до тех пор, пока…
– Ну? – поторопила его Меланта.
– Пока моя мать не расправится с ними.

Лингвисты оставили свой скуттер возле машины Кристофериса и прошли через шлюз, даже не взглянув на мрачного безголового мертвеца.
Внутри они остановились на минуту, чтобы снять и забросить за спину шлемы.
– Я по-прежнему слышу его, – сказал Дэннел. Внутри корабля звуки стали заметно тише.
– Это из кают-компании. Быстро!
Цепляясь руками и ногами, они одолели коридор меньше чем за минуту. Звуки становились все более отчетливыми и близкими.
– Он там, внутри, – сказала Линдрен, когда они добрались до входа.
– Да, – согласился Дэннел, – но один ли он там? Нам нужно какое-нибудь оружие. Что, если… Нет, Ройд, конечно, лгал. На борту этого корабля есть кто-то еще. Возможно, нам придется защищаться.
Линдрен не хотела ждать.
– Нас двое! – сказала она. – Идем наконец.
Она оттолкнулась и влетела в кают-компанию. Там было темно. Свет проникал только из коридора, и глазам ее потребовалось время, чтобы привыкнуть к сумеркам.
Стены, пол, потолок были такие же, как всегда, и Линдрен растерялась.
– Роян! – неуверенно крикнула она. – Где ты?
– Иди на звуки, – предложил Дэннел, висевший в дверях. Он внимательно огляделся, а потом осторожно, ощупью, двинулся вдоль стены.
Как бы в ответ на его предложение жалобные крики стали вдруг громче. Однако казалось, что они шли сначала из одного угла комнаты, потом из другого.
Линдрен нетерпеливо оттолкнулась и пролетела через все помещение, оглядываясь по сторонам. Она добралась до стены в районе кухни, и это напомнило ей об оружии и опасениях, высказанных Дэннелом.
– Эй, – сказала она через некоторое время, поворачиваясь в его сторону. – У меня есть нож, и это должно придать тебе отваги.
Она воинственно помахала ножом, случайно задев пролетавший мимо пузырь жидкости размером с ее кулак. Он разлетелся на сотни маленьких шариков. Один из них пролетел перед ее лицом, и Линдрен лизнула его языком. Кровь!
Но ведь Лесамер уже давно мертв. Его кровь должна уже высохнуть, подумала она.
– Боже милосердный, – сказал Дэннел.
– Что? – спросила Линдрен. – Ты нашел его?
Дэннел неуклюже двигался к выходу, цепляясь за стену, словно большое насекомое.
– Беги отсюда, Линдрен, и чем быстрей, тем лучше! – крикнул он ей. – Быстро!
– Почему? – Она вздрогнула. – Что случилось?
– Эти вопли. Их издает стена, Линдрен, стена…
– Плетешь какую-то ерунду, – рявкнула она. – Возьми себя в руки!
– Неужели ты не слышишь? – пробормотал он почти нечленораздельно. – Эти звуки идут из-за стены. Коммуникатор… Они подделаны… Это имитация!
Дэннел добрался до выхода и нырнул в него, громко вздохнув. Он не стал ждать Линдрен и вскоре исчез в глубине коридора, торопливо перебирая руками и неловко отталкиваясь от стен.
Линдрен двинулась за ним.
И тут из дверей раздался крик.
– Помогите мне, – умолял Роян Кристоферис. Затем послышался страшный захлебывающийся звук. Линдрен остановилась.
Сбоку донесся хриплый стон.
– А-а-а… Помогите мне… Помогите, помогите, помогите, – умолял Кристоферис из темноты за ее спиной. Затем кто-то зашелся кашлем и снова застонал.
– Помогите мне, помогите, помогите, помогите, – звучал целый хор голосов.
Голоса становились выше, набирали силу, слова перешли в крик, окончившийся мокрым захлебывающимся хрипом, свистом, смертью. Потом все стихло, просто стихло, и все.
Линдрен оттолкнулась ногой и поплыла в сторону двери, сжимая нож.
Что-то темное выползло из-под стола и поднялось, преграждая ей дорогу. Это был Роян. Он по-прежнему был в своем вакуумном скафандре, но со снятым шлемом. Кристоферис что-то держал в руках, направляя это в ее сторону. Лазер, догадалась она, обычный режущий лазер.
Она двигалась прямо на него, размахивая руками, чтобы остановиться, но все было напрасно.
Оказавшись достаточно близко, она увидела, что под подбородком у Кристофериса есть вторые губы – длинный почерневший разрез – и что губы эти смеются, и при каждом его движении из них вылетают маленькие капли крови…

Дэннел, охваченный диким страхом, мчался вдоль коридора, ударяясь о стены и проходы. Паника и невесомость сковывали его движения, делали неуклюжим. Время от времени он оглядывался через плечо, надеясь увидеть спешащую за ним Линдрен и одновременно ужасаясь тому, что может увидеть вместо нее. Поворачивая, он каждый раз терял равновесие, переворачивался и летел в сторону.
Воздушная переборка открывалась долго, очень долго. Он ждал, дрожа всем телом, но пульс его начал постепенно успокаиваться. Душераздирающие звуки прекратились, за ним никто не гнался. С трудом он взял себя в руки, а когда оказался внутри шлюза, отделенный от кают-компании закрытыми внутренними дверями, почувствовал себя в безопасности.
Сейчас он никак не мог вспомнить, почему он так перепугался.
Ему было стыдно – удрал, бросил Линдрен. И почему? Что его так испугало? Пустая кают-компания? Шум из-за стен? Тут же ему пришло в голову вполне рациональное объяснение. Звуки означали, что бедный Кристоферис находится где-то в другом месте, но, видимо, еще жив и очень страдает.
Дэннел печально покачал головой. Он знал, что Линдрен не простит ему предательства. Она и без этого его третирует, а теперь и подавно не простит, что он бросил ее одну. Надо сейчас же вернуться и все ей объяснить. Это должно ему зачесться. Приняв решение, Дэннел протянул руку к рычагу, остановил цикл перехода и повернул его вспять. Воздух с шипением вернулся в камеру шлюза.
Когда открывалась внутренняя дверь, Дэннела вновь на мгновение охватил страх – короткий укол ужаса, вызванный мыслью о том, что могло появиться из кают-компании и ждать его в коридорах корабля.
Он поборол этот страх.
Линдрен ждала его.
Он не заметил ни гнева, ни презрения на ее удивительно спокойном лице и направился к ней, пытаясь вымолить у нее прощение.
– Сам не знаю, почему я… – начал он.
Сонным, замедленным движением она подняла руку. Описывая убийственную дугу, сверкнул нож, и только в этот момент Дэннел заметил прожженную в ее скафандре дымящуюся дыру, точно между грудями.

– Твоя мать? – недоверчиво спросила Меланта Йхирл.
– Она слышит все, что мы говорим, – ответил Ройд, – но сейчас это уже не имеет значения. Роян сделал что-то очень глупое и страшное. Теперь она решила убить вас всех.
– Она, она! Что ты хочешь этим сказать? – В голосе Д’Бранина звучало искреннее удивление. – Может, твоя мать до сих пор жива? Ты же говорил, что она умерла еще до твоего рождения.
– Умерла, Кэроли, – сказал Ройд. – Я не лгал.
– Конечно, нет, – согласилась Меланта. – Я была в этом уверена. Но ты не сказал нам и всей правды.
Ройд кивнул.
– Мать умерла, но ее… ее дух по-прежнему живет и заполняет моего «Летящего». – Он вздохнул. – А может, лучше сказать – ее «Летящего». Мой контроль над кораблем весьма ограничен.
– Ройд, – сказал Д’Бранин, – духи не существуют. Жизни после смерти не бывает. Мои волкрины более реальны, чем какие-либо духи.
– Я тоже не верю в духов, – жестко добавила Меланта.
– Называйте это как хотите, – сказал Ройд. – Мое название так же хорошо, как и любое другое. Действительности не изменишь терминологией. Моя мать или какая-то ее часть по-прежнему живет в «Летящем сквозь ночь» и будет убивать вас всех по очереди, как перед этим убивала других.
– Ройд, в твоих словах нет смысла, – упирался Д’Бранин.
– Спокойно, Кэроли. Позволим капитану объяснить все до конца.
– Да, – сказал Ройд. – Как вы сами видите, «Летящий сквозь ночь» очень… очень современен. Автоматизированный, саморемонтирующийся, большой. Он должен был быть таким, если мать хотела избавиться от необходимости иметь экипаж. Если помните, он построен на Ньюхолме. Я никогда там не был, но полагаю, что и наука, и техника там очень развиты. Подозреваю, что Авалон не смог бы построить такой корабль.
– И в чем же суть, капитан?
– Суть… суть заключается в компьютерах, Меланта. Мать хотела, чтобы они были исключительными. И они действительно такие. Центральные системы на кристаллических матрицах, лазерная память, сенсорные периферийные устройства и другие… дополнения.
– Ты хочешь сказать, что «Летящий сквозь ночь» является Искусственным Разумом? Ломми Торн догадывалась об этом.
– Она ошибалась, – продолжал Ройд. – Мой корабль не является Искусственным Разумом в том смысле, какой вы в него вкладываете. Но это нечто родственное ему. Мать потребовала встроить в компьютер устройства для копирования человеческой личности. Она заполнила центральный кристалл своими воспоминаниями, желаниями, извращениями, своей любовью и… ненавистью. Именно потому мое воспитание она целиком доверила компьютеру, понимаете? Она знала, что он воспитает меня так, как сделала бы это она, хвати ей терпения. Ввела она в него и некоторые другие программы.
– А ты можешь сам программировать компьютер, дружище? – спросил Д’Бранин.
В голосе Ройда звучало отчаяние:
– Я пробовал, Кэроли. Но я плохо разбираюсь в компьютерах, а программы необычайно сложны. По крайней мере трижды мне казалось, что я ее ликвидировал, но каждый раз она возникала снова. Это как компьютерный вирус, и я не могу ее локализовать. Она является, когда хочет, и уходит тоже. Как дух, понимаете? Ее воспоминания и личность так переплетены с программами, которые поддерживают жизнь «Летящего», что я не могу избавиться от них, не уничтожив центральный кристалл. А это было бы моим концом. Я никогда не смог бы записать новые программы, а без компьютеров мой корабль перестанет функционировать – двигатели, системы жизнеобеспечения, вообще все. Мне придется покинуть «Летящий», и это убьет меня.
– Ты должен был нам рассказать это раньше, дружище, – заметил Кэроли Д’Бранин. – На Авалоне есть много кибернетиков, и некоторые из них – выдающиеся умы. Мы могли бы тебе помочь. Могли бы дать тебе высококвалифицированных советников. Ломми Торн могла бы тебе помочь.
– Кэроли, я уже пользовался услугами экспертов. Дважды я приглашал на борт специалистов по компьютерным системам. Первый из них сказал мне то, что я повторил вам сейчас: избавление от вируса невозможно без ликвидации всех программ. Второй учился на Ньюхолме и считал, что, возможно, сумеет мне помочь. Мать убила его.
– Ты постоянно что-то скрываешь от нас, – сказала Меланта Йхирл. – Я понимаю, каким образом твой кибернетический дух может в нужный момент открывать и закрывать воздушные переборки. Но как ты объяснишь происшедшее с Лесамером?
– В конце концов вина ложится на меня, – ответил Ройд. – Одиночество подсказало мне решение, которое оказалось страшной ошибкой. Я думал, что смогу обеспечить вам безопасность, даже если среди вас будет телепат. Я уже перевозил других пассажиров, наблюдая за ними и предотвращая опасные поступки. Если мать пыталась вмешаться, я нейтрализовывал ее действия из главного центра управления. Обычно это помогало. До этого полета она убила только пять человек, причем трое из них погибли, когда я был еще молод. Именно так я и узнал о матери, узнал о ее существовании на моем корабле. В той группе тоже был телепат. Однако я должен был предвидеть, Кэроли. Моя жажда жизни обрекла вас всех на смерть. Я переоценил свои возможности и недооценил страх матери быть обнаруженной. Она наносит удар, оказываясь в опасности, а телепаты – это непрерывная угроза. Они чувствуют ее. Чье-то больное мрачное присутствие, говорят они, что-то холодное, враждебное и нечеловеческое.
– Да, – сказал Кэроли Д’Бранин, – именно это говорил мне Лесамер. И это было что-то чуждое, он не сомневался в этом.
– Ничего удивительного, что моя мать казалась чужаком телепату, привыкшему к знакомым образцам органических разумов. У нее ведь не человеческий мозг. Я даже не могу сказать, что она такое – комплекс кристаллической памяти или дьявольская сеть взаимосвязанных программ, контуров и души. Да, я могу понять, почему она казалась ему чужой.
– Ты все еще не объяснил, каким образом компьютерная программа может привести к взрыву человеческого черепа, – сказала Меланта.
– Ты носишь ответ на груди, Меланта.
– Мой шепчущий камень? – удивилась она, и в этот момент почувствовала под скафандром и одеждой холодное прикосновение камня. Смутное воспоминание заставило ее задрожать. Неужели камень ожил от одного упоминания о нем?
– Я ничего не знал о шепчущих камнях до тех пор, пока ты не рассказала мне о своем. Принцип здесь тот же самый. Псионическое воплощение, сказала ты. Значит, тебе известно, что псионическую силу можно аккумулировать. Центральная система моего компьютера является резонирующим кристаллом, гораздо большим, чем твой маленький бриллиантик. Я думаю, что на смертном одре мать впечатала в этот кристалл свой узор.
– Только одаренный псионическим талантом может впечатать свой узор в шепчущий камень, – сказала Меланта.
– Никто из вас никогда не спросил о причинах всего этого. Вы не спросили, почему моя мать так ненавидела людей. Видите ли, она родилась с даром, талантом. На Авалоне она, пожалуй, имела бы первый класс, ее талант берегли бы и хорошо вознаграждали. Думаю, она могла бы стать знаменитой. Возможно, она была даже сильнее первого класса, но не исключено, что получила такую силу только после смерти, оказавшись в компьютере «Летящего». Однако она родилась не на Авалоне. На Вессе ее дар сочли проклятием, чем-то чуждым и ужасающим, и решили от него вылечить. Для этого использовали наркотики и электрошок, а также постгипнотическое внушение, после которого ее рвало каждый раз, когда она пыталась воспользоваться своим даром. Впрочем, были и другие, менее деликатные методы. Разумеется, она не утратила своих способностей, она потеряла лишь умение эффективно использовать их, рационально контролировать. Талант остался ее неотъемлемой частью как источник стыда и боли, проявляющийся в минуты эмоционального напряжения. Пять лет постоянной опеки привели ее почти к безумию. Ничего удивительного, что после этого она возненавидела людей.
– А в чем состоял ее талант? Телепатия?
– Нет. Ну, может, в какой-то зачаточной форме. Я читал, что все псионические таланты обладают несколькими, как бы спящими способностями в дополнение к основной. Однако мать не могла читать мыслей. У нее были некоторые эмпатические способности, но процесс лечения повернул их так, что все принимаемые ею эмоции вызывали у нее рвоту. Однако ее главным талантом, силой, которую пять лет пытались разбить и уничтожить, был телекинез.
Меланта Йхирл выругалась.
– Ничего странного, что она ненавидела гравитацию! Телекинез в невесомости, это…
– Да, – закончил Ройд. – Поддержание гравитации на «Летящем» является для меня пыткой, но ограничивает мою мать.
В тишине, воцарившейся после этих слов, каждый посмотрел в глубину темного туннеля. Кэроли Д’Бранин неловко шевельнулся на своем скуттере.
– Дэннел и Линдрен еще не вернулись, – сказал он.
– Вероятно, они мертвы, – бесстрастно заметил Ройд.
– Что же нам делать? Нужно составить какой-то план. Мы не можем ждать здесь без конца.
– Основной вопрос звучит так: что делать мне? – сказал Ройд. – Заметьте, я говорил совершенно открыто. Вы заслужили право знать. Мы уже прошли точку, до которой незнание было защитой. Дела зашли слишком далеко. Чересчур много смертей, и вы были свидетелями каждой из них. Мать не может позволить вам вернуться на Авалон живыми.
– Это правда, – сказала Меланта. – Но что она сделает с тобой?
– В том и заключается проблема, – согласился Ройд. – Ты всегда на три хода впереди, Меланта, но я не знаю, хватит ли этого. В этой игре противник предвидит четыре хода, а большинство твоих фигур уже сбиты. Боюсь, что мат в таких условиях неизбежен.
– Разве что мне удастся подбить на сотрудничество короля моего противника, правда?
Ройд слабо улыбнулся:
– Если бы я решил перейти на вашу сторону, она, вероятно, убила бы и меня. Собственно, я ей не нужен.
Кэроли Д’Бранин, похоже, никак не мог понять всего.
– Но… но что еще можно…
– Мой скуттер снабжен лазером, а ваши – нет. Я мог бы убить вас обоих, сейчас же, и тем самым вернуть себе благосклонность «Летящего сквозь ночь».
Глаза Меланты встретились с глазами Ройда. Руки ее спокойно лежали на рычагах управления.
– Можно попробовать, капитан. Только помни, что убийство улучшенной модели – не такая простая штука.
– Я никогда не убью тебя, Меланта Йхирл, – серьезно ответил Ройд. – Я прожил шестьдесят восемь стандартных лет и за все это время не попробовал жизни. Я устал, а ты изобрела великолепную ложь. Ты правда коснешься меня?
– Да.
– Я многим рискую ради твоего прикосновения. Однако в некотором смысле я не рискую ничем. Если мы проиграем, то умрем все, а если победим, я все равно умру, когда «Летящего сквозь ночь» уничтожат на Авалоне. Или это, или жизнь калеки в орбитальном госпитале. Уж лучше смерть.
– Мы построим для тебя новый корабль, капитан, – пообещала Меланта.
– Лгунишка, – сказал Ройд, однако тон его голоса стал значительно мягче. – Это не важно. Мне и так уже осталось немного. Смерть не пугает меня. Если мы победим, тебе придется рассказать мне о волкринах, Кэроли. А ты, Меланта, сыграешь со мной в шахматы, найдешь способ коснуться меня и…
– И лечь с тобой в постель? – закончила она, улыбаясь.
– Если захочешь, – тихо сказал он и пожал плечами. – Мать наверняка все слышала и будет в курсе любых планов, которые мы сможем разработать, поэтому нет смысла вообще что-то планировать. Теперь уже нет никакой надежды, что я смогу пройти через свой шлюз, потому что он управляется прямо из компьютера. Придется нам последовать за остальными через двигательный отсек, войти через главный шлюз и максимально использовать шанс, который у нас будет. Если мне удастся добраться до моего пульта и вернуть гравитацию, мы можем победить. Если же нет…
Его прервал глухой стон.
В первое мгновение Меланте показалось, что «Летящий сквозь ночь» начинает бомбардировать их звуками, и ее удивила глупость повторения одной и той же тактики. Потом стон зазвучал снова, с задней части скуттера Д’Бранина. Забытая четвертая участница их группы начала возиться с креплениями.
Кэроли Д’Бранин торопливо повернулся, чтобы освободить Агату Марий-Блек. Она попыталась встать и почти вылетела из скуттера. Д’Бранину пришлось схватить ее за руку и притянуть обратно.
– Ты хорошо себя чувствуешь? – спросил он. – Ты меня слышишь? У тебя что-то болит?
Испуганные глаза за прозрачной пластиной перескочили с Д’Бранина на Меланту, потом на Ройда и поврежденный «Летящий». Меланта засомневалась, что женщина в своем уме, и уже хотела предостеречь Д’Бранина, когда Агата Марий-Блек заговорила.
– Волкрины! – сказала она. – О-о-о… Волкрины!
Вокруг выхода из туннеля засветилось кольцо атомных двигателей. Меланта услышала, как Ройд резко втянул воздух, и повернула рукоять, управляющую ускорением скуттера.
– Быстрее! – крикнула она. – Корабль готовится к отлету!

На трети пути через туннель Ройд догнал Меланту и полетел рядом, грозный в своем черном массивном скафандре. Бок о бок они миновали цилиндры и сети гиперпривода, и перед ними в слабом свете показалась главная воздушная переборка со своим кошмарным охранником.
– Когда доберемся до переборки, переходи на мой скуттер, – сказал Ройд. – Я хочу быть вооружен и иметь экипаж, а два скуттера не поместятся в камере шлюза.
Меланта Йхирл быстро оглянулась.
– Кэроли, – позвала она. – Где ты?
– Снаружи, дорогая, – донесся ответ. – Я не могу лететь с вами. Простите меня.
– Нам нужно держаться вместе!
– Нет, – сказал Д’Бранин. – Я не могу рисковать, когда мы так близко к волкринам. Моя жизнь потеряет всякий смысл. Подлететь так близко и в последнюю минуту отступить! Я не боюсь смерти, но сначала должен их увидеть.
– Моя мать собирается улететь отсюда, – вмешался Ройд. – Кэроли, останешься здесь – погибнешь.
– Я подожду, – ответил Д’Бранин. – Мои волкрины летят, и я должен встретить их.
Разговор прервался, так как они были уже почти у переборки. Оба скуттера затормозили и остановились. Ройд Эрис вытянул руку, чтобы запрограммировать проход, а Меланта перескочила на его скуттер. Наружная дверь открылась, они влетели в камеру шлюза.
– Все начнется после открытия внутренних дверей, – сказал Ройд равнодушным голосом. – Меблировка корабля вделана в пол или прикреплена к нему, но вещи, которые принесла с собой ваша группа, не закреплены. Мать использует их как оружие. И берегись дверей, воздушных переборок – всего, что соединено с компьютером корабля. Надеюсь, не нужно говорить, чтобы ты не расстегивала скафандр?
– Не нужно, – ответила она.
Ройд снизился, и рабочие рычаги скуттера заскрежетали, коснувшись пола камеры.
Внутренняя дверь с шипением открылась, и Ройд рванулся вперед.
Внутри они увидели Дэннела и Линдрен, плававших в облаке капель крови. Дэннел был распорот почти от паха до горла, и его кишки покачивались, как клубок белых змей. Линдрен по-прежнему держала нож. Мертвецы поплыли навстречу Ройду, двигаясь с грацией, которой никогда не обладали при жизни.
Ройд поднял передние рычаги скуттера и, не останавливаясь, отбросил их в стороны. Дэннел, как бильярдный шар, отскочил от стены, оставив на ней широкий мокрый след, и из его распоротого живота опять полезли внутренности. Линдрен выпустила из руки нож. Ройд прибавил скорости и промчался мимо, направляясь сквозь облако крови в глубь коридора.
– Я буду смотреть назад, – сказала Меланта, повернулась и оперлась о его спину. Два мертвых тела остались позади, нож плавал в воздухе. Она хотела сказать Ройду, что все в порядке, как вдруг нож повернулся и полетел за ними, управляемый невидимой силой.
– Поворачивай! – крикнула она.
Скуттер вильнул в сторону. Нож промахнулся на метр и со звоном отскочил от стены.
Однако он не остановился и снова полетел к ним.
Впереди появилось темное отверстие входа в кают-компанию.
– Двери слишком узкие, – сказал Ройд. – Нам придется оставить… – В этот момент они ударились о раму прохода. Ройд ввел скуттер прямо во фрамугу, и резкий рывок скинул их в воздух.
Какое-то время Меланта беспомощно кувыркалась в коридоре, пытаясь определить, где низ, а где верх. Нож мгновенно нашел ее и, пробив скафандр, располосовал ей предплечье почти до кости. Она почувствовала резкую боль и тепло текущей крови.
– Проклятие! – выругалась она.
Нож снова повернулся к ней, разбрасывая красные капли.
Меланта выбросила руку вперед и схватила рукоять ножа. Что-то пробормотав про себя, она вырвала нож из невидимых пальцев, которые держали его.
Ройд уже добрался до пульта управления скуттера и начал что-то делать. Внезапно Меланта заметила, что под ними поднимается какая-то фигура. Это был мертвый Кристоферис.
– Ройд! – предостерегающе крикнула она.
Мертвец включил небольшой лазер, который держал в руках, и тонкий луч света ударил Ройда прямо в грудь.
Эрис нажал на спуск. Мощный лазер, смонтированный на скуттере, полыхнул огнем. Его луч ударил прямо в оружие Кристофериса, испепелив его и отрезав правую руку и часть грудной клетки. Кристоферис повис в воздухе, а из места, где луч коснулся противоположной стены, начал подниматься дым.
Ройд ввел по приборам какие-то поправки и начал резать дыру.
– Мы пробьемся минут за пять или еще быстрее, – сказал он.
– С тобой все в порядке? – спросила Меланта.
– Да. Мой скафандр защищен гораздо лучше ваших, а этот лазер – всего лишь игрушка небольшой мощности.
Меланта вновь сосредоточила свое внимание на коридоре. Мертвые лингвисты медленно приближались, двигаясь вдоль стен, чтобы напасть с обеих сторон одновременно. Она сжала руку. Предплечье пульсировало болью, но она чувствовала себя сильной, почти непобедимой.
– Трупы снова собрались нас атаковать, – сообщила она Ройду. – Я займусь ими.
– Разумно ли это? – спросил Ройд. – Их двое.
– Я улучшенная модель, – ответила она, – а они мертвы.
Она оттолкнулась от скуттера и поплыла к Дэннелу по высокой траектории. Он поднял руки, чтобы ее остановить, но она отбила их и выкрутила одну далеко назад, слыша, как хрустит кость. Потом, уже понимая, что это бесполезно, вонзила ему нож в горло. Кровь хлынула из шеи Дэннела все расширяющимся облаком, но руки не переставали колотить ее. Зубы трупа страшно клацали.
Меланта выдернула нож, схватила Дэннела и, собрав все силы, швырнула его в глубь коридора. Дико размахивая руками и ногами, он исчез в облаке собственной крови.
Меланта отлетела назад, медленно кувыркаясь, и тут ее схватили руки Линдрен.
Ногти принялись яростно царапать шлем, из-под них показалась кровь, оставлявшая на пластике красные полосы.
Меланта повернулась, чтобы оказаться лицом к лицу с нападающей, схватила ее за руку и швырнула вслед за товарищем. Отдача закрутила ее волчком, и ей удалось остановиться, только широко раскинув руки.
– Я пробился, – сообщил Ройд.
Меланта повернулась, чтобы взглянуть. В одной из стен кают-компании была вырезана квадратная дыра. Ройд выключил лазер, ухватился за две противоположные стороны прохода и протиснулся в кают-компанию.
Внезапно наушники взорвались какофонией звуков. Меланта сжалась, потом быстро высунула язык и лизнула выключатель коммуникатора. Воцарилась благословенная тишина.
В кают-компании шел дождь. Столовые приборы, стаканы и тарелки, куски человеческих тел – все летело через комнату и отскакивало от бронированного скафандра Ройда, не причиняя ему никакого вреда. Меланте, хотевшей пойти за ним следом, пришлось беспомощно отступить. В своем легком тонком скафандре она была бы рассечена на куски этим дождем смерти. Ройд добрался до стены и исчез в таинственной части корабля. Меланта одиноко уселась на пол.
«Летящий сквозь ночь» рванулся, и внезапное ускорение на секунду создало что-то, напоминающее гравитацию. Меланта перевернулась на бок, раненая рука больно ударилась об основание скуттера.
Вдоль всего коридора открылись двери.
Дэннел и Линдрен снова приближались к ней.

«Летящий сквозь ночь» быстро удалялся и скоро превратился в звезду, сверкавшую выхлопами атомных двигателей. Оставшихся в бездне пассажиров окружали темнота и холод, под ногами была бесконечная пустота Вуали Грешницы, но Кэроли Д’Бранин не испытывал страха. Он чувствовал себя странно изменившимся.
Бездна оживлялась надеждой.
– Они подлетают, – шепнул он. – Даже я, не имеющий никаких пси-способностей, чувствую их. Рассказ крэев должен касаться именно этого – их можно чувствовать даже с расстояния в несколько световых лет. Великолепно!
Агата Марий-Блек казалась маленькой и скрюченной.
– Волкрины, – пробормотала она. – Что они могут для нас сделать? Мне больно, а корабль улетел. Д’Бранин, у меня страшно болит голова. – Она вдруг испуганно запищала. – Так сказал Тэйл сразу после укола, и перед… перед сам знаешь чем. Он сказал, что у него болит голова. Страшно болит.
– Успокойся, Агата, и ничего не бойся. Я с тобой. Подождем. Подумай только, что мы увидим их, подумай об этом!
– Я чувствую, что они приближаются, – сказала пси-псих.
Д’Бранин дрожал от возбуждения.
– Покажи мне волкринов. У нас есть наш маленький скуттер, и мы можем полететь к ним навстречу. Веди меня!
– Да, – согласилась она. – О да.

Гравитация вернулась, и в одно мгновение вселенная вновь стала нормальной.
Меланта упала на пол, быстро перевернулась и, как кошка, поднялась на ноги. Предметы, зловеще вылетавшие через открытые двери в коридор, с грохотом падали вниз.
Кровь из тумана превратилась в скользкий покров на полу коридора.
Два мертвеца тяжело рухнули на пол и уже не шевелились.
Из коммуникаторов, встроенных в стены, донесся голос Ройда:
– Получилось.
– Я вижу.
– Я у главного пульта управления. Мне удалось вернуть гравитацию, перейдя на ручное управление, и сейчас я включаю большую часть функций компьютера. Однако опасность еще не миновала. Она попытается найти способ обойти то, что находится под моим контролем. Пока я преодолеваю ее приказы силой. Мне нельзя ничего пропускать, и если мое внимание ослабнет хоть на секунду… Меланта, твой скафандр поврежден?
– Да. Разрез на предплечье.
– Поменяй его. Немедленно! Надеюсь, программы, которые я сейчас ввожу, не дадут воздушным переборкам открыться, но рисковать мы не можем.
Меланта уже бежала по коридору к грузовому трюму, где лежали скафандры и другое снаряжение.
– Когда переоденешься, – продолжал Ройд, – засунь тела погибших в преобразователь материи. Камера находится возле шлюза в двигательный отсек, слева от пульта управления. То же самое сделай со всеми незакрепленными предметами, которые не являются необходимыми: научными приборами, книгами, лентами, столовыми приборами…
– Ножами, – подсказала Меланта.
– Безусловно.
– Капитан, телекинез по-прежнему угрожает нам?
– В гравитационном поле мать неизмеримо слабее, – ответил Ройд. – Ей приходится преодолевать его. Даже используя мощь «Летящего», она может двигать только один предмет зараз и лишь с долей силы, которой располагает в невесомости. Но она по-прежнему может это делать, не забывай. Возможно, она найдет способ обойти мою защиту и вновь выключить гравитацию. С места, где я нахожусь, я могу вернуть ее почти в ту же секунду, но не хочу, чтобы даже такое короткое время где-нибудь рядом лежали предметы, которые можно использовать как оружие.
Меланта добралась до грузового трюма. Молниеносно она скинула с себя старый скафандр и надела новый, кривясь от боли в руке. Рана кровоточила, но Меланта не обращала на это внимания. Подняв брошенный скафандр, она набрала полные руки научных приборов и сунула все в камеру преобразователя. Потом решила заняться телами. С Дэннелом не было никаких проблем, зато Линдрен ползла за ней по коридору, когда Меланта проталкивала тело Дэннела через отверстие, а потом слабо сопротивлялась, когда пришла ее очередь, – кошмарное напоминание, что не вся мощь «Летящего» исчезла. Меланта легко подавила сопротивление погибшей и втолкнула ее в камеру.
Обожженное тело Кристофериса извивалось в ее руках и тянулось к ней зубами, но серьезных проблем с ним не было. Когда она очищала от предметов кают-компанию, в сторону ее головы полетел кухонный нож. Однако он приближался медленно, и Меланта просто отбила его в сторону, а потом подняла и присоединила к куче вещей, ждущих отправки в преобразователь.
Она как раз осматривала кабины, неся под мышкой брошенные лекарства и шприц-пистолет Агаты Марий-Блек, когда услышала крик Ройда.
Секундой позже чудовищная сила, как рука невидимого гиганта, навалилась ей на грудь, сжала и пригнула к полу.

Что-то двигалось среди звезд.
Неясное и далекое, но четко видимое, хотя Д’Бранин не мог еще различить деталей. Но оно было там, было наверняка, – какой-то большой силуэт, заслоняющий часть звездного пейзажа. Оно летело прямо к ним.
Как бы хотел он иметь сейчас с собой свою группу, компьютер, своего телепата, экспертов, приборы!
Добавив мощности двигателям, Д’Бранин полетел навстречу волкринам.

Меланта Йхирл, придавленная к полу, рискнула включить вмонтированный в скафандр коммуникатор. Нужно было поговорить с Ройдом.
– Ты там? – спросила она. – Что… что происходит?
Давление было ужасно и постепенно становилось все сильнее. Она едва могла двигаться. В голосе Ройда слышалась боль.
– …пере… хитрила… меня, – прошептал он. – …больно… говорить…
– Ройд…
– …передвинула… телекинезом… рычаг… вверх… два «же»… три… больше… здесь… на пульте… я должен… пере… ставить… его… обратно… попытаюсь.
Он замолчал, потом, когда Меланта была уже почти сломлена, чуть слышно прошептал снова:
– …не… могу…
Меланта чувствовала себя так, словно на грудь ей положили тяжесть, десятикратно превосходящую ее собственный вес. Можно было представить агонию, которую переживал Ройд, для которого гравитация даже в один «же» была болезненна и опасна. Она знала, что, даже если рычаг находится на расстоянии вытянутой руки, ему никогда до него не дотянуться.
– Зачем, – начала она (разговор не представлял для нее такой трудности, как для него), – зачем ей… увеличивать гравитацию… ведь это и ее… еще больше… ослабляет… верно?
– Да… но… через секунду… минуту… час… мое сердце… не… выдержит… лопнет… и тогда… тогда ты… одна… она… выключит… гравитацию… убьет тебя…
Кривясь от боли, Меланта вытянула руку и немного передвинулась по полу.
– Ройд… держись… я иду к тебе…
Она снова подтянулась. Набор лекарств Агаты по-прежнему висел у нее на плече, невероятно тяжелый. Сняв ремешок, она принялась отталкивать его. Казалось, контейнер весит по крайней мере сто килограммов. Потом к ней пришла другая мысль, и Меланта открыла крышку.
Все ампулы были старательно обозначены. Она быстро просмотрела их, ища адреналин или синтастин – что-нибудь, что могло дать ей силы доползти до Ройда. Она уже нашла несколько стимуляторов, выбрала самый сильный и неуклюже вкладывала ампулу в зарядник шприца, когда взгляд ее случайно остановился на запасе эсперона.
Меланта не знала, почему заколебалась в эту секунду. Эсперон был лишь одним из дюжины находящихся в контейнере псионических стимуляторов, и ни один из них не принес бы ей никакой пользы, однако что-то в его присутствии здесь беспокоило ее, напоминало о чем-то, чего она не могла до конца осознать. Она пыталась решить этот вопрос, когда услышала шум.
– Ройд, – сказала она, – твоя мать… может… нет, наверное, не может… ничего сдвинуть… в такой высокой гравитации?.. Верно?
– Не знаю, – ответил он, – …если сосредоточит… всю мощь… сосредоточится… возможно… сумеет… А почему… ты…
– Потому, – мрачно ответила Меланта, – мне кажется, что-то… проходит через… воздушный шлюз…

– Это не корабль, – говорил Кэроли Д’Бранин, – не такой корабль, которого я ждал. – Его комбинезон, спроектированный специалистами Академии, имел встроенное кодирующее устройство, и сейчас Д’Бранин записывал для потомков свои комментарии, чувствуя себя странно спокойно перед лицом надвигающейся неизбежной смерти. – Его размеры трудно вообразить и трудно оценить. Он огромен… У меня нет ничего, кроме наручного компьютера, никаких инструментов, и я не могу выполнить точных замеров, но сказал бы, что он имеет… э-э… сто, может, даже триста километров в диаметре. Разумеется, это не однородная литая масса. Он изящен, воздушен, не похож на корабли, которые мы знаем, не является также и городом. Он… он прекрасен! Это хрустальная паутина, живущая своей собственной жизнью, гигантская, сложная сеть, немного похожая на старые, движимые солнечным ветром корабли, какие использовали перед открытием гиперпривода, но эта огромная конструкция не сплошная и не могла бы разгоняться давлением солнечных лучей. Она вообще не является кораблем. Она вся открыта в пространство, не имеет никаких кабин или систем жизнеобеспечения, во всяком случае, ничего похожего не видно, разве что устройства подобного типа находятся за пределами моего поля зрения. Хотя нет, я не могу поверить в это, все слишком открыто и хрупко. Движется он довольно быстро. Хотел бы я иметь приборы, которые позволили бы мне измерить его скорость, но достаточно быть здесь, чтобы видеть – она значительна. Я веду скуттер под прямым углом к линии его полета, желая уйти с дороги, но не могу сказать, удастся мне это сделать или нет. Он движется гораздо быстрее нас. Не со скоростью света, нет, гораздо медленнее, однако быстрее «Летящего», использующего свои атомные двигатели. Но это лишь догадка.
Корабль волкринов не имеет никаких видимых двигателей. Честно говоря, мне интересно, каким образом он движется, – может, это все-таки солнечный парус, запущенный тысячелетия назад, а теперь порванный и уничтоженный какой-то невообразимой катастрофой? Хотя нет, он слишком симметричен и красив.
Я знаю, что должен его описать и быть при этом очень точным. Это трудно, поскольку я взволнован. Как я уже говорил, он имеет много километров в диаметре. Форма его приблизительно… минуточку… да, приблизительно октагональная. Центральная часть светится – это небольшое темное пятно, окруженное значительно большим пространством света. Только темная часть кажется сплошной, освещенные же места прозрачны. Я могу видеть сквозь них звезды, правда, цвет их смещен в сторону красного. Вуали – я буду называть их так. От центра и вуалей отходят восемь длинных – очень длинных! – ответвлений через неравные углы, так что это неправильный многоугольник… О, теперь я вижу лучше, одно из ответвлений меняет положение, очень медленно… вуали идут волнами… Значит, они подвижны, между ними и вокруг них натянута паутина, но какая-то странная. Это не простая сеть паука. В образующих ее линиях я не могу заметить никакого порядка, но чувствую, что в этом есть какой-то смысл, который ждет своей разгадки.
Там есть и огни. Я уже упоминал о них? Самые яркие около центральной оси, однако нигде они не выглядят очень яркими. Хотел бы я получить ультрафиолетовую картину этого корабля, но у меня нет нужных приборов. Огни движутся. Вуали идут волнами, и огни непрерывно премещаются вверх и вниз по ответвлениям, с разными скоростями, а порой можно заметить, как сквозь паутину движутся другие огни. Понятия не имею, что это такое. Может, какая-то форма общения. Не могу сказать, находится их источник внутри корабля или снаружи. Я… О! Появилось что-то новое: между ответвлениями короткая вспышка, взрыв света. Сейчас его уже нет – исчез. Он был гораздо интенсивнее остальных. Я чувствую себя совершенно бессильным, ничего не понимаю. Однако они прекрасны, мои волкрины…
Легенды… не очень-то согласуются с ними… не до конца. Размеры, огни… Волкрины часто связывались со светом, но свидетельства об этом были неоднозначны и могли описывать что угодно, начиная от лазерного двигателя до простой наружной иллюминации. Я не мог знать, что их источником было именно это. Но до чего же они таинственны! Корабль по-прежнему слишком далеко, чтобы я мог видеть детали. Он так велик… Сомневаюсь, что нам удастся уйти с его дороги. Мне кажется, что он повернул в нашу сторону, но я могу ошибаться. О, мои приборы! Будь они здесь, со мной! Возможно, темное пятно в центре и есть сам корабль, жилая капсула. Волкрины должны быть внутри него. Хотел бы я, чтобы со мной была моя группа. И Тэйл, бедняга Тэйл… У него был первый класс, мы могли бы установить контакт, могли бы с ними поговорить. Сколькому они могли бы нас научить! Сколько они видели! Как подумаю, насколько стар этот корабль, как долго они летят… Меня переполняет суеверный страх. Понимание между нами было бы таким даром, таким невероятным даром, но они такие чуждые!..
– Д’Бранин, – низким голосом сказала Агата Марий-Блек, – ты ничего не чувствуешь?
Кэроли Д’Бранин взглянул на нее так, словно видел впервые в жизни.
– Ты их чувствуешь? У тебя только третий класс, но ты можешь их теперь чувствовать, правда?
– Уже давно, – ответила псипсих.
– А передавать ты можешь? Поговори с ними, Агата. Где они находятся? Там, в центре, в темном пространстве?
– Да, – ответила она и рассмеялась. Смех ее был пронзительным и истерическим, и Д’Бранин вспомнил, что она больна. – Да, там, в центре, Кэроли. По крайней мере оттуда приходят волны. Вот только ты совершенно не прав относительно них. Это вообще не ОНИ. Твои легенды были нагромождением лжи! Я бы не удивилась, окажись мы первыми существами, которые увидели волкринов и подошли к ним так близко. Остальные – эти твои чужаки – чувствовали их смутно и издалека, видели в своих снах и видениях кусочек природы волкринов и додумывали остальное, как им нравилось. Корабли и войны, раса вечных скитальцев, все это… все…
– Да? Что ты имеешь в виду, Агата? Ты говоришь совершенно бессмысленно. Я ничего не понимаю.
– Действительно не понимаешь? – Голос ее вдруг стал мягким. – Ты не чувствуешь этого так, как я. Так отчетливо. Как должен чувствовать человек, накачанный эспероном.
– Что ты чувствуешь? Что?
– Это не ОНИ, Кэроли. Это ОНО. Живое и совершенно безмозглое, уверяю тебя.
– Безмозглое? – спросил Д’Бранин. – Нет, ты ошибаешься, не понимаешь того, что чувствуешь. Я могу согласиться, что это одна особь, огромный, великолепный звездный странник, но как он может быть безмозглым? Ты чувствовала его – его разум, его телепатические эманации. Ты, и каждый из чувственников крэев, и все прочие. Может, его мысли для тебя слишком чуждые, чтобы ты могла их правильно прочесть?
– Возможно. Но то, что я читаю, вовсе не такое чужое. Оно просто животное. Его мысли медленны и темны, это скорее не мысли, а импульсы. Холодные и далекие завихрения. Его мозг действительно огромен, можешь в этом не сомневаться, но не служит для формулирования рациональных мыслей.
– Как же так?
– Это двигательная система, Кэроли. Ты ничего не чувствуешь? Не чувствуешь этих волн? А мне кажется, что они вот-вот взорвут мой череп. Ты еще не понял, что толкает этих проклятых волкринов через галактические просторы? И почему они избегают гравитационных полей? Ты еще не знаешь, как они движутся?
– Нет, – ответил Д’Бранин, но, пока он выговаривал это слово, лицо его озарилось светом понимания. Он повернулся и вновь взглянул на волкрина, на приближающегося гиганта, полного движущихся огней, тронутых волнами вуалей, летящего все вперед и вперед сквозь световые годы, световые века и тысячелетия.
Когда он снова взглянул на Агату, губы его произнесли всего одно слово:
– Телекинез.
Она кивнула.

* * *

Меланта Йхирл напрягла все силы, чтобы поднять шприц и воткнуть его в вену. Она нажала на поршень, послышалось громкое шипение, и содержимое ампулы влилось в ее организм. Меланта легла, чтобы отдохнуть и обдумать ситуацию. Эсперон, эсперон – почему он так важен? Он убил Лесамера, сделав из него жертву собственных, дремавших до поры способностей, усилил его мощь и его слабость. Пси – все упорно возвращалось к пси.
Внутренняя дверь шлюза внезапно открылась, и сквозь нее прошло безголовое тело.
Оно двигалось резкими неестественными толчками, ни на секунду не отрывая ног от пола, изгибалось и обмякало, почти раздавленное собственной тяжестью. Каждое движение ступней было быстрым и неуклюжим – какая-то сила буквально дергала вперед сначала одну ногу, потом другую. Тело приближалось медленно, руки мертвеца безжизненно висели. Меланта призвала на помощь все резервы своего организма и поползла вперед, не спуская глаз с кошмарного преследователя.
Мысли кружились в ее голове, ища недостающий элемент картины, решение шахматной задачи и ничего не находя.
Труп двигался быстрее, чем она. Он явно догонял ее.
Меланта попыталась встать. С бьющимся сердцем, постанывая, она встала на четвереньки. Потом приподнялась на одно колено. Попыталась поднять огромный груз, лежащий на ее плечах, словно была тяжелоатлетом, выжимающим штангу. Снова и снова повторяла она себе, что является улучшенной моделью и достаточно сильна для такой задачи.
Однако едва только она оперлась на одну ногу, мышцы не выдержали, и Меланта неуклюже повалилась. Удар о пол был как падение с высокого здания. Она услышала громкий треск и почувствовала взрыв боли в руке – той неповрежденной, которой хотела смягчить падение. Боль была страшной, парализующей. Она заморгала, борясь со слезами и почти давясь рвущимся из горла криком.
Тело Лесамера было уже на середине коридора. Меланта заметила, что обе ноги у него сломаны – но ему было все равно: его поддерживала сила гораздо большая, чем содержалась в сухожилиях, костях и мускулах.
– Меланта… я слышал… уже все… Меланта?
– Тихо, – рявкнула она на Ройда. Нельзя было терять дыхание на разговор.
Она использовала все виды самоконтроля, которым когда-либо училась, чтобы преодолеть боль. Бессильно дергала ногами, ботинки царапали пол, ища опоры, потом начала подтягиваться, пользуясь рукой, которая не была сломана, и не обращая внимания на жжение в предплечье.
Тело мертвеца неуклонно приближалось к ней.
Меланта переползла через порог кают-компании, пробравшись под разбитым скуттером. Она надеялась, что хоть на какое-то время задержит жуткую погоню. Нечто, называвшееся когда-то Тэйлом Лесамером, было от нее всего в метре.
В темноте кают-компании, где все это началось, силы окончательно покинули ее.
Дрожа, она прижалась к влажному ковру, зная, что не сумеет передвинуться даже на сантиметр.
По другую сторону двери тело замерло неподвижно. Скуттер задрожал, а потом со скрежетом начал короткими резкими рывками отползать назад, освобождая проход.
Пси-способности… Меланта прокляла их и заплакала. Как бы она хотела иметь эту силу, оружие, которое позволило бы ей взорвать оживленный телекинезом труп, освободиться от опасности. «Я была улучшена, – с отчаянием подумала она, – но недостаточно». Родители подарили ей все, что было им доступно, но пси-способности были вне их досягаемости. Гены, которые отвечали за это, были астрономически редкими, рецессивными и…
…и вдруг ее осенило.
– Ройд, – сказала она, вкладывая в слова остатки своей воли. Лицо ее было мокрым от слез. – Рычаг… используй… телекинез… Ройд… передвинь его… телекинезом!
Его ответ был почти неслышим:
– …не могу… не я… мать… только… она… а я… нет…
– Да, не мать… – с отчаянием сказала она. – Ты всегда говоришь… мать. Забудь о ней… забудь… слушай… это не мать… ты ее клон… те же самые гены… у тебя они тоже есть… сила…
– Нет, – ответил он. – Никогда… должен быть… тот же самый пол…
– Неправда! Ты должен. Я знаю… я с Прометея. Ройд… не говори… прометейцу… о генах… передвинь его!
Скуттер прыгнул почти на полметра и повалился набок.
Дорога в кают-компанию была свободна. Тело Лесамера снова двинулось вперед.
– …пытаюсь, – сказал Ройд. – Нет… не могу!
– Она тебя вылечила, – с горечью сказала Меланта. – Успешней… чем ее… лечили… перед рождением… но это просто… подавлено… ты можешь!
– Я… не… знаю… как…
Труп подошел к ней, остановился. Бледные руки задрожали, подпрыгнули вверх. Длинные накрашенные ногти, кривые… Они потянулись к ней.
Меланта выругалась.
– Ройд!
– Про… сти…
Она плакала, дрожала и бессильно сжимала кулаки…
А потом вдруг гравитация исчезла. Где-то далеко раздался крик Ройда, а затем наступила тишина.

– Вспышки света становятся чаще, – диктовал Кэроли Д’Бранин, – а может, это только кажется, потому что я теперь ближе и могу их лучше видеть. Это вспышки синего и темно-фиолетового цвета, короткие и быстро гаснущие. Между нитями паутины. Думаю, это что-то вроде силового поля, а вспышки – частицы водорода, разреженной материи межзвездных пространств. Они касаются поля и на секунду вспыхивают видимым светом. Преобразование материи в энергию, по-моему, это именно оно. Мой волкрин кормится. Он заполняет уже половину вселенной и продолжает приближаться. Нам не удастся уйти. Агата покинула меня, она затихла, и кровь забрызгала ее шлем изнутри. Я почти вижу темное ядро, почти вижу. Странное дело, там, в центре, есть лицо, маленькое, крысоподобное, без губ, носа или глаз, но в некотором смысле это лицо, и оно смотрит на меня. Вуали движутся так пленительно! Вокруг нас повисает паутина.
О, свет, свет!

Труп взлетел в воздух, руки его бессильно обвисли. Меланту, крутящуюся в невесомости, начало вдруг рвать. Она сорвала с головы шлем, позволила ему упасть. Потом отодвинулась от рвотных масс, готовясь к неизбежной теперь атаке.
Однако тело Лесамера обмякло и застыло, в темноте кают-компании тоже ничто не двигалось.
Наконец Меланта немного успокоилась, неуверенно подплыла к трупу и толкнула его, легонько и осторожно. Он поплыл к противоположной стене.
– Ройд? – позвала она.
Ответа не было.
Тогда она протиснулась сквозь вырезанное в стене отверстие.
И нашла Ройда. Он висел в воздухе, по-прежнему в черном массивном скафандре. Она встряхнула его, но он не шевелился. Дрожа, она осмотрела скафандр, потом начала его расстегивать.
– Ройд, – говорила она, – ты чувствуешь? Я здесь, Ройд, ты чувствуешь? – Скафандр поддавался легко, и она отбрасывала в сторону его части. – Ройд, Ройд!
Он был мертв. Его сердце не выдержало. Она сжимала его, била, пытаясь вселить в него новую жизнь, но все напрасно – он умер.
Меланта отодвинулась от него, ослепленная слезами, оперлась о пульт и взглянула вниз.
Он был мертв.
Однако рычаг гравитационной сетки был установлен на ноль.
– Меланта, – позвал мягкий голос из стены.

Я держу в руках хрустальную душу «Летящего сквозь ночь».
Она темно-красная, многогранная, большая, как моя голова, а на ощупь ледяная. В ее пурпурной глубине пылают, а иногда кружатся две маленькие искорки.
Я вползла внутрь системы, ничего не повредив, осторожно обошла все предохранители и кибернетические сети и положила ладони на этот большой кристалл, зная, что именно в нем живет ОНА.
Я не могу решиться стереть ее душу с этого кристалла.
Дух Ройда просил, чтобы я этого не делала.
Прошлым вечером мы снова разговаривали на эту тему в кают-компании, сидя за бренди и шахматами. Ройд, конечно, не может пить, но присылает свою голограмму, которая улыбается мне и говорит, как ходить его фигурами.
В тысячный раз он предложил отвезти меня на Авалон или в какой-то другой мир. Если бы только я вышла наружу и закончила ремонт, заброшенный столько лет назад, «Летящий сквозь ночь» мог бы безопасно перейти на гиперпривод.
И в тысячный раз я отказалась.
Теперь он, без сомнения, сильнейший. Их гены идентичны, и сила тоже. Умирая, он также нашел способ записать свое естество в большом кристалле, и сейчас корабль живет ими обоими. Они часто борются между собой. Иногда она обманывает его, и тогда «Летящий» совершает странные, непредсказуемые вещи. Гравитация падает, растет или полностью исчезает, по ночам одеяла обертываются вокруг моего горла, из темных углов в меня летят различные предметы.
Однако такое случается все реже, и когда все-таки начинается, Ройд ее в конце концов нейтрализует, или это делаю я. «Летящий сквозь ночь» – наш корабль: его и мой.
Ройд утверждает, что достаточно силен, что я ему, собственно, уже не нужна и он сам может держать ее в узде. Может, и так, хотя сомневаюсь. Я все еще выигрываю у него девять из десяти шахматных партий.
Есть и другие вещи, которые нужно принимать во внимание. Во-первых, наша работа. Кэроли был бы доволен нами. Скоро волкрин нырнет в облако Вуали Грешницы, а мы летим за ним, изучая его, записывая, делая все то, чего ждал бы от нас старый Д’Бранин. Все находится в компьютере, а также на ленте и на бумаге – на случай если система будет когда-нибудь уничтожена. Интересно будет посмотреть, как волкрин отреагирует на Вуаль. Материя там значительно гуще в сравнении с убогой диетой из межзвездного водорода, которая была его уделом бесконечные века.
Мы пытались с ним связаться, но без результата. Не думаю, чтобы он вообще был разумным. Кстати, Ройд в последнее время решил последовать его примеру и напрягает все силы, пытаясь двигать «Летящего» с помощью телекинеза. Хоть это и странно, но иногда его мать помогает ему в этом. До сих пор все их усилия кончались ничем, но мы будем продолжать пробовать.
Так и идет наша работа. Мы знаем, что результаты ее дойдут когда-нибудь до людей. Ройд и я обсудили этот вопрос, и у нас есть планы. Перед смертью, зная, что мое время кончается, я уничтожу центральный кристалл и вычищу память компьютеров, а потом вручную направлю «Летящего» так, чтобы курс его пролег рядом с обитаемой планетой. Тогда «Летящий» станет действительно кораблем-призраком. Это должно получиться. У меня много времени, а кроме того, я улучшенная модель.
Я стараюсь думать о другом решении, хотя для меня многое значит, что Ройд снова и снова предлагает его. Несомненно, я могла бы закончить ремонт и, возможно, Ройд мог бы контролировать корабль и продолжать работу без меня. Но не это важно.
Я сделала много ошибок, эсперон, мониторы, мой контроль за всеми – это мои поражения, цена моего высокомерия. Эти поражения мучают меня. Когда я наконец коснулась его – первый, последний и единственный раз, – тело было еще теплым, но сам он уже ушел. Он никогда не чувствовал моего прикосновения – я не смогла выполнить это обещание.
Но я выполню другое.
Не оставлю его с ней одного.
Никогда!

Стеклянный цветок

Давным-давно, в дни расцвета моей настоящей юности, один юноша в знак своей любви преподнес мне стеклянный цветок.
Необыкновенный был, чудесный паренек, я любила его, хотя, признаюсь, уже давно забыла его имя. И цветок, который он подарил, был тоже чудесный. На пластмассово-стальных мирах, где я провела свои жизни, древнее искусство стеклодувов утрачено и забыто, но неизвестный художник, создавший мой цветок, владел им в совершенстве. У моего цветка длинный, грациозно изогнутый стебель, выдутый целиком из тончайшего стекла, и на хрупкой этой опоре взрывается бутон величиной с кулак, совсем как живой. Хрусталь навеки запечатлел все вплоть до мельчайших подробностей. Из раскрытого бутона, тесня друг друга, торопливо лезут большие и малые лепестки и застывают в прозрачном буйстве красок. Их венчает корона из шести совершенно непохожих друг на друга широких листьев в капельках росы и с сеткой прожилок. Как будто какой-нибудь чародей, прогуливаясь по саду и поддавшись минутной прихоти, превратил один особенно крупный и прекрасный цветок в стекло.
Цветку не хватает только настоящей жизни.
Я храню его без малого двести лет, хотя давно покинула и юношу, и мир, где получила от него этот дар. Все многочисленные мои жизни я не расставалась с цветком. Мне нравилось ставить его в вазе полированного дерева на подоконник. Иногда листья и лепестки, поймав луч солнца, на мгновение вспыхивали разноцветным огнем, а иногда преломляли свет, разбрасывая по полу размытые осколки радуги. Бывало, ближе к закату, когда на мир опускались сумерки, цветок, казалось, вовсе растворялся в воздухе, и я сидела, глядя на пустую вазу. Но утром цветок возвращался. Он никогда не обманывал моих ожиданий.
Стеклянный цветок был невероятно хрупким, но с ним ни разу ничего не случилось. Я хорошо о нем заботилась – возможно, лучше, чем заботилась о чем-то или ком-то другом. Он пережил десять моих возлюбленных и столько планет и друзей, что устанешь вспоминать. В молодости он радовал меня на Эше, и Эрикане, и Шамдизаре, а потом на Надежде Негодяя и Бродяге, и еще позже, когда я старела, на Дэм-Таллиане, и Лилит, и Гулливере. Когда же я наконец распрощалась с человечеством, и канули в прошлое мои жизни на планетах людей, и я снова стала молодой, стеклянный цветок остался со мной.
Вот и сейчас в моем замке на столбах, в моем доме боли и нового рождения, где разыгрываются состязания разума, среди смрадных болот Кроандхенни, вдали от людей, не считая заблудших душ, что залетают к нам, он тоже здесь, мой стеклянный цветок.
В день, когда прилетел Клерономас.

– Иоахим Клерономас, – сказала я.
– Да.
Существуют киборги и киборги. Сколько планет, столько и разных культур, разных систем ценностей и уровней технологии. Есть киборги органические наполовину, другие чуть больше или чуть меньше. Некоторых выдает одна только металлическая рука, а вся остальная их кибернетика хитроумно запрятана под кожу. Бывают киборги, обтянутые синтетической кожей, которую не отличишь от человеческой, хотя что же тут особенного, если знать, насколько разная кожа у тысяч существ на тысячах планет? Некоторые из киборгов скрывают металл в плоти, другие – наоборот.
У человека, назвавшегося Клерономасом, плоти как таковой не было совсем. Он называл себя человеком, а в легендах, которыми обросло его имя, считался киборгом; мне же больше напоминал робота. Его организм почти сплошь состоял из неорганики, такого даже андроидом можно назвать с натяжкой.
Он был наг, насколько может быть нагим металл и пластик. Грудь черная, словно гагат, и блестящая – то ли она была из металлического сплава, то ли из гладкой пластмассы, не могу сказать; конечности отформованы из прозрачного пластида, только пальцы стальные. Под псевдокожей виднелись темные штыри дюралевых костей, силовые тяжи и флексоры, заменявшие мышцы и сухожилия, микродвигатели и сенсокомпьютеры. Вверх и вниз по нейросистеме пробегали замысловатые световые узоры. Когда он сжимал правый кулак, из костяшек пальцев выступали длинные серебристые когти.
Кристаллические глаза-линзы плавали в каком-то фосфоресцирующем геле, которым были наполнены металлические глазницы. Глаза как будто лишены зрачков – в них тлел красный огонь, отчего взгляд киборга казался угрожающим и непреклонным.
– Моя внешность завораживает? – спросил он.
Голос звучал удивительно естественно – глубокий и полный жизни, без металлических ноток, которые испортили бы человечность интонации.
– Клерономас, – произнесла я. – Имя действительно завораживает. Давным-давно на свете жил человек с таким именем, легендарный киборг. Ты, конечно, знаешь об этом. Из Разведки Клерономаса. Основатель Академии человеческих знаний на Авалоне. Он твой предок? Может быть, в твоей семье металл передается по наследству?
– Нет, – ответил киборг, – это я и есть. Я Иоахим Клерономас.
Я улыбнулась:
– А я – Иисус Христос. Не желаете ли познакомиться с моими апостолами?
– Вы не верите мне, Мудрая?
– Клерономас умер на Авалоне тысячу лет назад.
– Нет, – возразил киборг, – он стоит перед вами.
– Киборг, – сказала я, – здесь Кроандхенни. Ты не прилетел бы сюда, если бы не жаждал перерождения, если бы не жаждал в состязании разума обрести новую жизнь. Послушай. В Игре ума ложь облетит с тебя, как шелуха. Твоя плоть, и твой металл, и твои иллюзии – мы возьмем все, и останется только твое естество, столь обнаженное и одинокое, что тебе и не снилось. Так что не отнимай мое время. Это самое ценное, что у меня есть. Это самое ценное, что есть у всех нас. Кто ты, киборг?
– Клерономас, – ответил он.
Не слышалась ли в его тоне насмешка? Не знаю. Его лицо не создано для улыбки.
– А у вас есть имя? – спросил он меня.
– Оно у меня не одно, – ответила я.
– Какое вы предпочитаете?
– Мои игроки называют меня Мудрая.
– Это прозвание, а не имя.
Я улыбнулась:
– Так ты немало путешествовал. Как и настоящий Клерономас. Хорошо. Мое детское имя Сириан. Наверное, к нему я привыкла сильнее всего. Я носила его первые пятьдесят лет, пока не переселилась на Дэм-Таллиан, чтобы научиться мудрости. Там я и получила новое имя.
– Сириан, – повторил он. – И других не было?
– Не было.
– На какой же планете вы родились?
– На Эше.
– Сириан с Эше, – произнес он. – Сколько вам лет?
– В обычном летосчислении?
– Конечно.
Я пожала плечами:
– Скоро двести. Я потеряла счет годам.
– Вы похожи на девочку-подростка, только-только входящую в зрелость.
– Я старше моего тела, – сказала я.
– Я тоже. Проклятие киборгов, Мудрая, заключается в том, что детали можно заменять.
– Так ты бессмертен? – бросила я вызов.
– В примитивном смысле да.
– Непонятно… – Я не скрыла удивления. – Ты явился ко мне на Кроандхенни, где есть Нечто, чтобы участвовать в Игре ума. Почему? Это место, куда прилетают умирающие в надежде выиграть жизнь. Мы редко видим бессмертных.
– Я ищу другой награды, – ответил киборг.
– Вот как? Какой же?
– Смерти в жизни. Жизни в смерти.
– Они противоположны, – сказала я. – Они враги.
– Нет, – сказал киборг. – Они одно и то же.

Шестьсот лет назад по обычному летосчислению некое существо, называемое в предании Белым, приземлилось среди кроандхенни на звездном корабле, первом корабле, который они увидели. Если верить кроандхейскому фольклору, Белый не был ни одним из тех существ, что я встречала или о которых слышала, хотя путешествовала я немало. Это меня не удивляет.
Тысяча планет человека (может, их больше раза в два, а может, и меньше, никому не ведомо), рассеянные империи финдиев и дамушей, гверны, и нор-талуши, и прочие разумные, о которых нам известно, все эти земли, и звезды, и колонии, гордо раскинувшиеся на многие световые годы черных пространств, известные только волкринам, вся наша крошечная вселенная, все это, вместе взятое, – лишь островок света в бескрайнем океане тумана и мифов, что постепенно теряется во тьме невежества. И все это в крошечной галактике, до самых дальних окраин которой мы никогда не доберемся, даже если просуществуем миллиарды лет. В конце концов, как ни старайся, как ни лезь из кожи вон, необъятные пространства победят нас. Я уверена.
Но меня победить трудно. И я горжусь этим, это последнее, что у меня осталось. Не слишком много перед лицом вечности, но все-таки кое-что. Когда придет конец, я встречу его с яростью.
Тут мы с Белым похожи. Хотя он и не нашего поля ягода, а откуда-то из тумана, еще не рассеянного нашим жалким светом. Каким бы ни было это существо, какой бы груз истории и эволюции ни несло в своих генах, мы все равно родня. Мы две злые непоседливые поденки, перелетавшие от звезды к звезде, потому что, единственные из собратьев, сознавали, как короток наш день. И оба мы нашли нечто вроде своей судьбы в болотах Кроандхенни.
Белый прилетел сюда совсем один, посадил свой маленький корабль (я видела останки корабля: игрушка, пустяковина, но совершенно непривычные обводы корпуса вызывают трепет) и, обследовав планету, нашел на ней нечто искусственное.
Нечто гораздо старше самого Белого и гораздо более странное.
НЕЧТО.
Какими странными приборами пользовался Белый, какими чуждыми нам знаниями обладал, какой инстинкт подсказал ему войти? Теперь этого уже не узнать, да это и не важно. Белый узнал, узнал то, о чем так и не догадались местные ученые, он узнал назначение Нечто, понял, как его использовать. Впервые за… тысячу лет? миллион? Впервые с незапамятных времен была сыграна Игра ума. И Белый изменился, вышел из Нечто совершенно иным. Он стал первым. Первым властителем умов. Первым господином жизни и смерти. Первым властелином боли. Первым властелином жизни. Не важно, как это назвать – титулы рождаются, присваиваются, отбрасываются и забываются.
Какой бы ни была я сейчас, Белый стал таким первый.

Пожелай киборг познакомиться с моими апостолами, я бы его не разочаровала. Я созвала их, когда он ушел.
– Новый игрок назвался Клерономасом, – объявила я. – Я хочу знать, кто он такой и чего добивается. Выясните это.
Я видела их алчность и страх. Апостолы – инструмент полезный, но верностью не отличаются. Я собрала вокруг себя двенадцать Иуд, и каждый из них жаждет наградить меня поцелуем.
– Можно провести полное сканирование, – предложил доктор Лаймен, с улыбкой льстеца глядя на меня водянистыми близорукими глазками.
– А на обследование интерфейса он согласится? – спросил Дейш Грин-9, мой собственный киберслуга. Его правая рука, обожженная солнцем, сжалась в кулак, а из левой, вдруг раскрывшейся, словно серебряный бутон, высунулись, как змееныши из гнезда, гибкие металлические щупальца. Под тяжело нависшими бровями Дейша на месте глаз красовалась пластина зеркального стекла. Улыбка так и ослепляла металлическим блеском хромированных зубов.
– Выясним, – пообещала я.
Себастьян Кейл, эмбрион-макроцефал, плавал в аквариуме. Его слепые глаза уставились на меня сквозь зеленоватую жидкость, пузырьки газа отрывались от бледного обнаженного тела и всплывали к поверхности.
«Он лжец, – прозвучало у меня в голове. – Я узнаю для вас правду, Мудрая».
– Хорошо, – ответила я.
Тр-кн-нр, мой мысленемой финдии, запел высоким пронзительным голосом на пределе слышимости. Он возвышался над всеми, словно человечек с детского рисунка, трехметровый человечек с лишними суставами в самых неожиданных местах. Он сгибал конечности под невообразимыми углами и весь был собран из старых разрозненных костей, словно обугленных неведомым пламенем. Но его кристаллические глаза под бугристым лбом лихорадочно горели, а из вертикальной безгубой ротовой щели стекали струйки пахучей черной жидкости. Он пел о боли и крике и нервах, пылающих огнем, о раскрытых тайнах и о правде, что дымится и сочится кровью, словно рана.
– Нет, он киборг, – сказала я. – Если он и чувствует боль, то только если хочет этого. Он может отключить свои рецепторы и забыть о тебе, изгнанник, и твоя песня станет молчанием.
Нейрошлюха Шайалла Лотен смиренно улыбнулась:
– Значит, я тоже осталась без работы, Мудрая?
– Не уверена, – призналась я. – Половых признаков я не видела, но если в нем осталось хоть что-то органическое, то и центр удовольствия мог сохраниться. Он утверждает, что был мужчиной. Инстинкты могут еще действовать. Выясни это.
Она кивнула. Тело у нее было мягкое и белое как снег, иногда такое же холодное, если ей требовался холод, а иногда раскаленное добела, если она этого желала.
Предвкушая грядущие забавы, она улыбнулась алыми подвижными губами. Ее костюм на глазах изменил форму и цвет, а длинные накрашенные ногти замерцали искорками.
– Наркотики? – спросила Брейдже, биомедик, генный инженер и отравительница. Она сидела, размышляя, и жевала транк собственного изобретения. Ее расплывшееся, податливое тело напоминало о болоте за стеной. – Веритал? Агонин? Экстазил?
– Сомневаюсь, – ответила я.
– Болезнь, – продолжала она. – Мантракс или гангрена. Вялотекущая чума… А у нас лекарство. – И она захихикала.
– Нет, – отрезала я.
Остальные тоже высказались. У всех нашлось что предложить, свой способ выяснить то, что мне хотелось знать, каждый хотел быть полезным, добиться моей благосклонности. Таковы мои апостолы. Я слушала их, позволив себе увлечься их разноголосицей, взвешивала, обдумывала, приказывала и, наконец, отправила их прочь – всех, кроме одного.
Хар Дориан подарит мне тот поцелуй, когда придет время. Не нужно быть мудрейшей, чтобы знать эту истину.
Остальным что-то от меня нужно. Получив это, они исчезнут. У Хара давно есть то, что он хотел, и все же он возвращается, и возвращается, и возвращается в мой мир и в мою постель. Не любовь влечет его назад, и не красота моего юного тела, и не богатство, что он получает. Его планы гораздо грандиознее.
– Он летел с тобой от самой Лилит, – сказала я. – Кто он?
– Игрок, – ответил Дориан, вызывающе и криво усмехнувшись.
Дориан ошеломляюще красив, подтянут, строен, хорошо сложен и самонадеян. Он излучает грубоватую чувственность тридцатилетнего, переполненного здоровьем, силой и гормонами мужчины. Волосы у него светлые, длинные и нечесаные. Подбородок решительный и гладкий, нос прямой, глаза здорового ярко-синего цвета. Но в глубине этих глаз живет какая-то застарелая навязчивая идея – застарелая, циничная и опасная.
– Дориан, – предостерегла я его, – не морочь мне голову. Он не просто игрок.
Хар Дориан встал, лениво потянулся, зевнул и ухмыльнулся.
– Он тот, за кого себя выдает. Клерономас.

Мораль – нечто вроде тесноватого платья, если, конечно, оно надето, но пространствам, разделяющим звезды, свойственно распускать ее ткань, раздергивать на яркие ниточки, бывшие линии общего рисунка. Франт с Бродяги выглядит на Катэдее деревенщиной, имирец на Вессе исходит потом, вессиец на Имире промерзает до костей, а сполохи изменчивых узоров, заменяющие платье фелланейцам, на десятке планет спровоцируют скандал, изнасилование или убийство. Так и мораль. Понятие добра не больший абсолют, чем форма лацканов; решение отнять жизнь у разумного существа оказывается не мучительнее решения прилюдно обнажить груди.
Есть миры, где меня сочли бы чудовищем. Мне это давно безразлично. Я прилетела на Кроандхенни, имея собственное представление о моде, и мне нет дела до чужих эстетических воззрений.
Хар Дориан называет себя работорговцем и тем напоминает мне, что мы действительно торгуем человеческим телом. Он может звать себя как ему заблагорассудится, меня подобное определение оскорбляет. Работорговец продает свой живой товар в рабство и в услужение, лишает свободы передвижения и права распоряжаться собственным временем, а они очень дорого ценятся. У меня иной подход. Я просто краду. Хар со своими людьми привозят мне обитателей перенаселенных городов Лилит, суровых гор и холодных пустынь эм-Таллшана, жителей хибар у чумных каналов Весса, завсегдатаев космодромных баров на Фелланоре, Симеранте и Шрайке – всех, кого только смогут.
Он привозит их ко мне, а я обманываю и отпускаю на свободу.
Многие отказываются уходить.
Они теснятся за стенами моего замка в построенном ими городе, задабривают меня, выкрикивая мое имя, когда я прохожу мимо, и молят о милости. Я оставила им свободу, возможность улететь и время, а они бессмысленно растрачивают их в надежде получить обратно то единственное, что я отняла.
Я краду их тела. Души они теряют сами.
Впрочем, я, пожалуй, чересчур строга к себе, называя себя воровкой. Жертвы обмана, поставляемые Харом, пусть поневоле, но участвуют в состязании. Другим за ту же честь приходится платить, и немало. Первых мы называем призами, других – игроками, но, когда приходит боль и начинается Игра ума, мы все равны: у нас нет ни богатства, ни здоровья, ни положения в обществе, и вооружены мы лишь собственной волей и силой разума. И лишь от нас самих зависит, кто победит, а кто потерпит поражение, кто будет жить, а кто умрет.
Я даю им шанс. Некоторые даже побеждали. Правда, очень немногие, но много ли на свете грабителей, дающих своим жертвам такой шанс?
Стальные Ангелы, чья область обитания расположена далеко от Кроандхенни, по другую сторону Галактики, внушают своим детям, будто сила – единственная добродетель, а слабость – единственный грех, и утверждают, будто в пользу этой истины свидетельствует сама Вселенная. Тут уж не поспоришь. Согласно их морали я имею полное право распоряжаться телами, которые отнимаю, потому что я сильнее, а следовательно, лучше и правдивее рожденных в этой плоти.
Маленькая девочка, с рождения владевшая моим теперешним телом, к сожалению, не была Стальным Ангелом.

– А с малышом-то будет трое, – произнесла я. – Пусть даже он и сделан из металла и пластмассы и сам себя зовет легендой.
Раннар вопросительно уставился на меня. Он путешествовал меньше, чем я, и аллюзия на мою полузабытую юность на планете, которую он и в глаза не видел, ему совершенно недоступна. На его длинном кислом лице отразилось вежливое недоумение.
– У нас три игрока, – терпеливо объяснила я ему. – Можно начинать состязание.
Вот это Раннару было понятно.
– О да, конечно. Сейчас же займусь этим, Мудрая.
Первым был Креймур Делун. Древнее, почти столь же древнее, как я, существо, хотя всю свою жизнь он прожил в одном маленьком теле. Неудивительно, что оно так износилось. Тело у него безволосое и морщинистое, страдает одышкой, а глаза подслеповаты – словом, пародия на живой организм. Плоть его набита пластмассовыми и металлическими имплантами, день и ночь они выкладываются в полную мощность, продлевая жизнь своего хозяина. Вряд ли их хватит надолго, но Креймур Делун решил, что еще не пожил вдоволь, и прилетел на Кроандхенни, чтобы, заплатив за новую плоть, начать все сначала. Он ждал уже почти целый год по обычному летосчислению.
У Ризен Джей случай был потяжелее. Ей не было еще и пятидесяти, и здоровье вполне приличное, хотя на теле кое-где имелись шрамы. Ризен заскучала. Она вкусила всех удовольствий, доступных на Лилит, а Лилит предлагает немало удовольствий. Она отведала всех яств, испытала все наркотики, занималась любовью с мужчинами, женщинами, животными и представителями чуждых рас, рисковала жизнью, катаясь на горных лыжах, дразнила пит-драконов и сражалась в воздушных поединках, столь популярных среди головизионных болельщиков. И вот она решила, что новое тело, быть может мужское, или плоть какого-нибудь экзотического существа (такие у нас тоже изредка попадаются) – это как раз то, чего ей недостает.
А Иоахим Клерономас стал третьим.
Игра ума – состязание семерых: участвуют три игрока, три приза и я.
Раннар подал мне толстую папку с фотографиями и сведениями о призах, доставленных на кораблях Хара Дориана «Веселом Фениксе», «Второй Попытке», «Новой Сделке» и «Лакомом Кусочке» (Хар не лишен своеобразного юмора висельника). Дворецкий стоял за моей спиной, почтительный и услужливый, а я переворачивала страницы и выбирала.
– Вот уж лакомый кусочек, – заметил он, увидев изображение стройной девушки-вессийки с испуганными желтыми глазами (возможно, признак гибридных генов). – Этот сильный и здоровый, – сообщил он потом, когда я рассматривала фото мускулистого зеленоглазого юноши с черной косой до пояса. Я не обращала на него внимания. Я никогда не обращаю внимания на дворецкого.
– Вот этот, – сказала я, вынимая из папки карточку паренька, стройного, как кинжал, с татуированной красноватой кожей. Хар купил его у властей на Шрайке, где мальчика осудили за убийство сверстника. Обитатели большинства планет считают Хара Дориана, печально знаменитого контрабандиста, налетчика и работорговца, воплощением зла; родители пугают им непослушных детей. Но на Шрайке он уважаемый гражданин, поскольку, очищая тюрьмы от подонков, оказывает обществу огромную услугу.
– Эта. – Я отложила вторую фотографию, с которой на меня пустыми зелеными глазами смотрела молодая толстуха лет тридцати. С Симеранта, значилось в сведениях о ней. Хар со своими подручными залез в анабиозный холодильник для умственно отсталых и прихватил оттуда несколько молодых, здоровых и привлекательных тел. Это, правда, толстое и рыхлое, но оно похорошеет, когда им начнет управлять нормальный мозг. Прошлая его обладательница отравилась экстазилом.
– И вот это, – закончила я.
Третья фотография запечатлела слетка гверна, мрачное, злобное на вид создание с ярко-фиолетовыми надглазьями и гигантскими перепончатыми крыльями. Кожистые перепонки радужно лоснились. Этот – для Ризен Джей, которая решила попробовать чужого тела. Если сможет его выиграть.
– Прекрасный выбор, Мудрая, – одобрил Раннар. Он всегда одобряет. Он прилетел на Кроандхенни изуродованным: его застигли в постели с дочерью нанимателя и подвергли ритуальному обезображиванию. Ему было нечем заплатить за Игру, но два игрока уже почти год ждали третьего, и один из них умирал от мантракса, так что, когда Раннар предложил мне десять лет верной службы в счет недостающей суммы, я согласилась.
Иногда я жалею об этом. Я чувствую на себе его взгляд, ощущаю, как он мысленно срывает броню моих одежд и как пиявка вцепляется в мои маленькие, наливающиеся груди. Девочка, с которой его застали, была только чуть моложе, чем то тело, что я сейчас ношу.

Мой замок возведен из обсидиана.
К северу отсюда – далеко на севере, на дымных полярных пустошах, где на лиловом небе полыхает вечное зарево, – на земле лежит, как простые камни, черное вулканическое стекло. Тысячам кроандхеннийских рудокопов понадобилось десять лет, чтобы найти нужное количество камня и притащить его в эти болота через сотни безжизненных километров. Сотням ремесленников понадобилось еще шесть лет, чтобы напилить и отполировать его, а затем сложить темную сверкающую мозаику, ставшую моим домом. Я считаю, что их труды не пропали даром.
Мой замок стоит на шести грубо отесанных колоннах, высоко над смрадом и сыростью кроандхеннийских топей, мерцающих разноцветными болотными огнями, и призраки огней бродят в черном стекле. Мой замок сияет. Он суров, страшен и прекрасен, он высится над окружающими трущобами. Там, в плавучих камышовых хижинах, в домишках из гнилых ветвей, в конурах на шатких деревянных опорах ютятся проигравшие, и отверженные, и обездоленные.
Обсидиан мне по душе, я вижу в нем символ этого дома боли и возрождения. Жизнь зарождается в огне страсти, как обсидиан в вулканическом огне. Чистая истина света иногда прорывается сквозь его черноту, красота смутно просвечивает сквозь тьму, и, как сама жизнь, он страшно хрупок, и края его могут быть чрезвычайно острыми.
Внутри моего замка – бесчисленные комнаты. Некоторые обшиты местным благоуханным деревом, обиты шкурами и устланы пушистыми коврами, некоторые оставлены голыми и черными – церемониальные залы, где темные отражения проникают сквозь стеклянные стены, а шаги звенят по стеклянному полу. В самом центре замка стоит обсидиановая башня с куполом, закованная в сталь. Под куполом находится одна-единственная зала.
Я приказала построить замок вместо старого и обшарпанного здания, перенести Нечто в залу башни.
Именно тут проходит состязание.
Мои апартаменты расположены у основания башни. Этот выбор тоже не случаен: никто не может родиться заново, минуя меня.

Когда Альта-к-Нар, моя апостол-ученый, пришла ко мне со своим докладом, я завтракала в постели плодами сливочного дерева, сырой рыбой и крепким черным кофе, а подле меня лениво и нахально растянулся Хар Дориан.
Она стояла в ногах моего ложа, согбенная болезнями, с вечной гримасой отвращения на длинном лице, под кожей вздувшиеся черви-вены, и непривычно тихим голосом бубнила о том, что откопала в прошлом Клерономаса.
– Его полное имя Иоахим Шарль Клерономас. Он родился на Новой Александрии, колонии первого поколения всего в семидесяти световых годах от Старой Земли. Сведения о его рождении, детстве и отрочестве отрывочны и противоречивы. В наиболее распространенных легендах говорится, что его мать была офицером боевого корабля 13-го Флота, которым командовал Стивен Кобальт Нордстар. Клерономас встречался с нею всего дважды. Его выносила приемная мать и вырастил отец, младший ученый библиотеки на Новой Александрии. На мой взгляд, это слишком исчерпывающе объясняет, почему в Клерономасе объединились традиции воинов и ученых, а потому достоверность истории весьма сомнительна.
Более достоверны сведения о более позднем периоде. В юном возрасте он пошел в армию, успел в последние дни Тысячелетней войны. Сначала служил на 17-м Флоте системотехником на рейдере класса «пронзительный», отличился в космическом бою у Эльдорадо и Артурия и в рейде на Хранг Друун, после чего был произведен в кадеты и начал офицерскую подготовку. К тому времени как 17-й Флот перевели со старой базы на Фенрисе в столицу небольшого сектора Авалон, Клерономас еще несколько раз отличился и дослужился до второго помощника капитана корабля-охотника «Ганнибал». Но во время рейда на Хруун Четырнадцатый оборонявшиеся хранги нанесли «Ганнибалу» сильные повреждения, и корабль в конце концов пришлось бросить. Подбитый противником рейдер, спасший команду, упал на планету, и все, кто был на борту, погибли. Уцелел только Клерономас. Другой рейдер подобрал его, но Клерономас был едва жив и так ужасно изуродован, что его тотчас запихнули в криостат и доставили на базу. Но ресурсы Авалона были ограничены, а потребности велики, так что до раненого руки дошли не сразу. Он пробыл в заморозке много лет.
Тем временем все приходило в упадок. Вообще-то упадок продолжался всю его жизнь, правда, связь в прежней Федеративной Империи была столь неразвита, что об упадке никто толком не знал. Но всего за десять лет произошло восстание на Торе, полный разгром 15-го Флота и попытка Старой Земли отстранить Стивена Кобальта Нордстара от командования 13-м Флотом, что неизбежно привело к отделению Ньюхолма и большинства других колоний первого поколения, уничтожению Нордстаром Веллингтона, гражданской войне, суверенитету колоний, потере планет, четвертой волне освоения, возникновению легенды об адском флоте и в конце концов к блокаде Старой Земли и прекращению коммерческих полетов на время жизни целого поколения. А то и дольше, гораздо дольше, во всяком случае, на некоторых из отдаленных планет, которые скатились едва ли не к варварству, или на них развились странные культуры.
Приграничный Авалон испытал упадок на себе, когда Раджин Тобер, командовавший 17-м Флотом, отказался подчиняться гражданским властям и увел свои корабли глубоко в Вуаль Грешницы, чтобы основать собственную империю. Единственными военными кораблями в том секторе остались развалюхи 5-го Флота, в последний раз принимавшие бой чуть ли не семь столетий тому назад, когда Авалон был отдаленным театром военных действий против хрангов. Около десяти кораблей основного класса и тридцать с небольшим вспомогательного оставались на орбите Авалона, однако большинство из них нуждалось в капитальном ремонте и все функционально устарели. Но они были единственной защитой планеты, и посему Авалон решил их восстановить и переоборудовать. В поисках экипажей для этих музейных экспонатов авалонцы вспомнили о криогенных хранилищах, и началось размораживание всех ветеранов, включая Иоахима Клерономаса. Он получил обширные повреждения, но Авалону было не до жира. Клерономас стал скорее машиной, чем человеком. Киборгом.
Подавшись вперед, я прервала повествование Альмы:
– Есть ли его изображения того периода?
– Да. И до операции, и после. Он был рослым мужчиной с иссиня-черной кожей, тяжелым выпуклым подбородком, серыми глазами. Волосы длинные, натуральный блондин. Подбородок и нижнюю часть лица заменили металлическим протезом, не осталось ни рта, ни носа. Питался он внутривенно. Изувеченный глаз заменили кристаллодатчиком с диапазоном принимаемого излучения от инфракрасного до ультрафиолетового. Правая рука и вся правая часть грудной клетки были киберизованы; использовалась нержавейка и пластмасса с дюралевым каркасом. Треть внутренних органов тоже стала искусственной. И конечно, в него встроили компьютер. С самого начала Клерономас отказался от косметических штучек и выглядел таким, каким был на самом деле.
Я усмехнулась:
– Но более мясистым, чем наш новый гость?
– Верно, – ответила моя апостол-ученый. – Продолжение его истории известно лучше. Среди разбуженных оказалось мало офицеров. Клерономасу дали под командование корабль, небольшой курьер. Так он прослужил десять лет, одновременно занимаясь историей и антропологией, которыми страстно увлекся. Клерономас поднимался все выше и выше по служебной лестнице, а тем временем Авалон, ожидая подкрепления, которое так и не прибыло, строил все больше собственных кораблей.
Наконец гражданское правительство осмелилось рискнуть несколькими кораблями и узнать, как обстоят дела у остального человечества. Шесть развалюх 5-го Флота переоборудовали под экспедиционные корабли и отправили в разведку, поручив Клерономасу один из них. Два экспедиционных корабля погибли, три других вернулись через два года с минимумом сведений о близлежащих системах; на основании этих данных авалонцы решили возобновить сообщение с соседями. Клерономас считался пропавшим без вести.
Однако он не пропал. Когда скромные цели экспедиции были достигнуты, он решил не возвращаться на Авалон, а, подгоняемый любопытством, увидеть следующую звезду, а потом следующую, и снова следующую, решил лететь дальше. Он уводил свой корабль все дальше и дальше. Мятежи, дезертирство, опасности – Клерономас справился со всеми трудностями. Будучи киборгом, он мог рассчитывать на длинную жизнь. О нем слагали легенды, и он все больше «обрастал» металлом. Говорят, на Ирисе, узнав о матричных кристаллах и встроив себе первый из своих металломатричных компьютеров, он на несколько порядков усилил свой интеллект. Эти байки недалеки от истины: Клерономас был одержим не только жаждой, но и сохраненностью знаний. После подобных самоусовершенствований он мог уже не опасаться что-нибудь забыть.
Когда он наконец вернулся на Авалон, там прошло больше ста лет по обычному летосчислению. Из команды, улетевшей вместе с ним, не осталось никого; корабль привели потомки первого экипажа и те, кого набрали на других планетах. Экспедиция обследовала четыреста сорок девять планет и без счета астероидов, комет и спутников. Информация, добытая Клерономасом, легла в основу базы данных Академии человеческих знаний, а образцы инфокристаллов, подключенные к уже имевшимся системам, став хранилищами знаний, в конце концов превратились в грандиозный Искусственный интеллект Академии, в знаменитые кристаллобашни Авалона. Вскоре возобновилось широкомасштабное межзвездное сообщение и междуцарствие завершилось. Сам Клерономас стал первым директором Академии и оставался на своем посту до самой смерти, которая наступила на 42-м году Искусственного интеллекта, то есть через сорок два года по земному летосчислению после возвращения экспедиции.
Я рассмеялась:
– Превосходно. Значит, наш – мошенник. Умер по крайней мере семьсот лет назад. – Я взглянула на Хара Дориана, чьи длинные кудри разметались по подушке. – Сдаешь, Хар. Он тебя провел.
Хар проглотил кусок медового хлеба и ухмыльнулся:
– Как скажете, Мудрая. – Он ничуть не смутился. – Убить его?
– Нет, – сказала я. – Он игрок. В состязании разумов не смошенничаешь. Пусть играет.

Несколько дней спустя, когда план Игры был составлен, я пригласила киборга к себе в кабинет, огромную комнату, устланную темно-алым ковром, где возле окна, из которого открывается вид на стены замка и болота вокруг них, живет мой стеклянный цветок.
Лицо киборга ничего не выражало. Ну конечно, конечно.
– Игра назначена, – объявила ему я. – Через четыре дня.
– Я рад.
– Хочешь посмотреть на призы?
Я вызвала изображения на экран. Он мельком взглянул на них.
– Мне сказали, – продолжала я, – что в последние дни ты много бродил. По моему замку и за его стенами, по городу и болотам.
– Верно, – ответил он. – Я не нуждаюсь в сне, а знания – мое хобби, моя страсть. Мне хотелось посмотреть, что это за место.
Я спросила с улыбкой:
– Ну и что же это за место, киборг?
Он в силу понятных причин не мог ни улыбаться, ни хмуриться. Голос звучал ровно и вежливо:
– Мерзкое. Место краха и отчаяния.
– Место вечной, неумирающей надежды, – парировала я.
– Место душевных и телесных недугов.
– Место, где больные исцеляются.
– И здоровые заболевают, – добавил киборг. – Место смерти.
– Место жизни, – не сдавалась я. – Разве ты приехал сюда не за жизнью?
– И за смертью, – ответил он. – Я же сказал: это одно и то же.
Я подалась вперед:
– А я сказала, что это совершенно разные вещи. Ты резок в суждениях, киборг. От машины можно ждать отсутствия гибкости, но при чем здесь сантименты и мораль?
– Машина – только мое тело, – сказал он.
Я взяла со стола папку.
– У меня другие сведения. Где же твоя мораль, когда ты лжешь? Да еще столь откровенно? Я получила несколько интересных докладов от своих апостолов. Ты был на удивление покладист.
– Если хочешь участвовать в состязании разумов, нельзя сердить госпожу боли.
Я улыбнулась.
– Не так-то легко меня рассердить. – Я полистала доклады. – Доктор Лаймен полностью тебя просканировал и выяснил, что ты – хитроумная конструкция, изготовленная исключительно из металла и пластмассы. В тебе совсем нет органики, киборг. Или лучше называть тебя «робот»? Интересно, способны ли компьютеры участвовать в состязании разумов? Впрочем, скоро мы это узнаем. Я вижу, у тебя их три. Маленький в том, что у тебя вместо черепа, отвечает за моторику, сенсорное восприятие и внутренний контроль. Второй, куда мощнее первого, в нижней части туловища и кристаллическая матрица в груди. – Я оторвала взгляд от бумаги. – Это твое сердце, киборг?
– Мой ум, – ответил он. – Спросите доктора Лаймена, он расскажет вам о других подобных случаях. Что такое человеческий ум? Воспоминания. Воспоминания – это данные. Характер, личность, воля индивидуума? Это программа. И данные, и программу можно записать на кристаллическую матрицу компьютера.
– И запечатлеть душу в кристалле? Ты веришь в душу?
– А вы?
– Не могу не верить. Я хозяйка состязания. Положение обязывает. – Я вернулась к отчетам. – Дейш Грин-9 обследовал твой интерфейс. Он отмечает, что у тебя сверхсложная система взаимодействия органов, проводимость цепей намного превосходит проводимость нервных волокон, а значит, и скорость мышления гораздо выше. В твоей библиотеке материалов несравнимо больше, чем мог бы хранить мозг человека, даже заполнив весь свой объем памяти, и, наконец, ум и память, заложенные в кристаллическую матрицу, принадлежали Иоахиму Клерономасу. В этом мой апостол клянется.
Киборг не ответил. Вероятно, улыбнулся бы, если бы умел.
– С другой стороны, – продолжала я, – мой исследователь Альта-к-Нар уверяет, что Клерономас умер семьсот лет назад. Кому верить?
– Кому хотите, – равнодушно ответил он.
– Я могла бы задержать тебя здесь и запросить на Авалоне подтверждение, – ухмыльнулась я. – Подождешь шестьдесят один год, киборг?
– Столько, сколько нужно, – ответил он.
– Шайалла говорит, что ты абсолютно асексуален.
– Я утратил сексуальность с того самого дня, когда меня переделали. Мой интерес к этой стороне жизни продержался еще несколько веков, но наконец пропал. При желании я могу воспользоваться всем диапазоном эротических переживаний тех дней, когда носил органическую плоть. Они свежи, как в день их закладки в память компьютера. Заключенные в кристалле, воспоминания не блекнут, не то что в человеческой памяти. Они на месте и ждут, когда их вызовут. Но уже несколько столетий я не испытывал желания вызывать их.
Я была заинтригована.
– Так ты не умеешь забывать!
– Я могу стереть воспоминание или приказать себе не вспоминать.
– Если ты окажешься в числе победителей нашей Игры, то снова обретешь сексуальность.
– Знаю. Это будет занятно. Быть может, я даже захочу вернуться к своим старинным воспоминаниям.
– О! – Я пришла в восторг. – Ты вернешься к ним и тотчас забудешь – и так снова и снова. Проигрыш дает не меньше острых ощущений, чем выигрыш.
– Проигрыш и выигрыш. Жизнь и смерть. Я же сказал вам, Сириан, они неразделимы.
– Позволь не согласиться, – возразила я. Это противоречило всему, во что я верила, чем я была. Его повторная ложь вызвала у меня раздражение. – Брейдже говорит, что на тебя не действуют лекарства и возбудители болезней. Ничего странного. Но тебя можно сломать. Несколько моих апостолов предлагали тебя убить. Стоило лишь приказать… Похоже, мои инопланетяне особенно кровожадны.
– У меня нет крови, – сказал он. Ирония, или мне просто показалось?
– Тебе достаточно и смазки, – сухо заметила я. – Тр-кн-нру хотелось бы проверить твои болевые ощущения. АанТерг Луночет, мой птенчик-гверн, предложил сбросить тебя с большой высоты.
– Это тягчайшее преступление закона гнезда.
– И да и нет. Гверн, рожденный в гнезде, пришел бы в ужас при мысли о таком надругательстве над идеей полета. Но здесь лоснящимися крыльями хлопает полусумасшедший с Нового Рима. Здесь ведь Кроандхенни. Мы не то, чем кажемся.
– Похоже.
– Джонас тоже предложил тебя уничтожить – не столь красиво, зато не менее эффективно. Он мой старший апостол, искалечен неуправляемыми гормонами. Курирует передовые военные технологии и руководит службой безопасности.
– Очевидно, вы отвергли эти предложения, – сказал киборг.
Я прислонилась к спинке кресла.
– Очевидно. Хотя я всегда оставляю за собой право передумать.
– Я игрок, – сказал он. – Я дал взятку Хару Дориану и подкупил таможенников порта Кроандхенни, ваш дворецкий получает щедрые чаевые, да и вы получили свое. На Лилит и Симеранте, на Шрайке и везде, где наслышаны об этом мрачном замке и его полумистической хозяйке, говорят, что играете вы честно.
– Неправда, киборг. Иногда я справедлива. Когда хочу.
– Вы и других игроков запугиваете?
– Нет, – призналась я, – ты исключение.
Наконец мы подошли к главному. Я перелистала послания своих апостолов и достала последнее.
– По крайней мере с одним из моих апостолов ты не знаком, но он знает тебя, киборг, и гораздо лучше, чем ты себе можешь представить.
Киборг не ответил.
– Мой домашний телепат, – сказала я. – Себастьян Кейл. Он слепой урод, и я держу его в большой банке, но он бывает полезен. Он проникает сквозь стены. Он проник в кристаллы твоего разума и прощупал двоичные рефлексы твоего «я».
Я протянула бумагу, чтобы киборг ее прочитал.
«Лабиринты одержимого сознания. Стальной призрак. Правда во лжи, жизнь в смерти и смерть в жизни. Он отнимет у вас все, если сможет. Уничтожить немедленно».
– Вы пренебрегли советом, – заметил киборг.
– Да.
– Почему?
– Потому что ты – загадка, которую я собираюсь разгадать во время Игры ума. Потому что ты – вызов, а меня давно не вызывали на бой. Потому что ты смеешь судить и мечтаешь уничтожить меня, а на это давно никто не отваживался.

* * *

Обсидиан – зеркало темное и кривое, но меня оно устраивает. Всю жизнь мы принимаем свое отражение как должное, пока не наступает час, когда наш взгляд вместо знакомых черт натыкается на незнакомца. Вы не догадываетесь, что такое ужас, пока впервые на вас не взглянет пристально этот незнакомец, а вы не поднимете руку, и не прикоснетесь к незнакомой щеке, и не почувствуете испуганное легкое и холодное прикосновение к своей коже.
Я уже была незнакомкой, когда больше ста лет тому назад прилетела на Кроандхенни. Я знала свое лицо – мне ли было его не знать, ведь я обладала им почти девяносто лет. То было лицо суровой, сильной женщины с глубокими морщинами вокруг серых глаз, привыкших щуриться на чужое солнце, большим ртом и неправильно сросшимся после перелома носом, в обрамлении вечно растрепанных каштановых волос. Удобное лицо, я сильно к нему привязалась. Но я его где-то потеряла – может, однажды на Гулливере, где была очень занята и могла не заметить этого. К тому времени, когда я попала на Лилит, зеркало показывало первую незнакомку – древнюю морщинистую старуху. Ее серые слезящиеся глаза начали мутнеть, сквозь жидкие седые космы просвечивал розовый череп, нижняя губа дрожала, нос испещрили красные прожилки, а под подбородком тряслись две дряблые складки кожи. Моя кожа всегда была упругой и здоровой. Но зеркало показывало не все. Старуха источала миазмы болезни, невидимое кислое облако окутывало ее, словно запах дешевых духов старую потаскуху, словно приманка для смерти.
Я не знала эту больную старуху, и ее общество мне не понравилось. Говорят, на Авалоне, Ньюхолме и Прометее старость и болезни приходят медленно. Легенда гласит, будто в сверкающих ульях Старой Земли люди не ведают, что такое смерть. Но Авалон, Ньюхолм и Прометей были далеко, а Земля за семью печатями и потеряна для нас навсегда, я же осталась на Лилит наедине с незнакомкой. И тогда я покинула сферу обитания человека, опустившись в душные сумерки Кроандхенни, где, по слухам, можно было пережить второе рождение. Я хотела вновь увидеть в зеркале старого друга, которого потеряла.
Вместо него я увидела новых незнакомцев.
Первым был сам властитель боли, властелин разума, повелитель жизни и смерти. До моего появления он правил здесь дольше сорока земных лет. Он был кроандхенни, местная тварь – картофелеобразная туша с опухшими глазами и пятнистой сине-зеленой кожей, этакая пародия на жабу с тонкими ручками о двух локтях. У него было три длинные вертикальные пасти, напоминавшие черные раны. Разглядывая чудовище, я почти осязаемо почувствовала слабость этого куска сала, смердевшего тухлым яйцом, а вот кроандхеннийские гвардейцы были подтянуты и мускулисты. Но чтобы свергнуть властелина разума, надо стать им самому. Когда мы состязались в Игре ума, я отняла его жизнь и проснулась в этом мерзком теле.
Человеческому мозгу нелегко привыкнуть к чужой плоти. На целые сутки я потерялась в гадком обрубке, разбираясь в образах, звуках и запахах, бессмысленных, как кошмарный сон. Я отчаянно старалась выкарабкаться, овладеть новым телом и выжила. Победа духа над плотью. Когда подоспело новое состязание, я закончила его в теле, которое выбрала сама.
Она была женщиной. Тридцати девяти лет, если верить ей на слово, здоровая, некрасивая, но физически сильная. Профессиональный игрок, она прилетела на Кроандхенни сыграть в главную игру Вселенной. У нее были длинные темно-рыжие волосы и аквамариновые глаза, цветом вызывавшие в памяти моря Гулливера. Для Игры ее силы и навыков оказалось недостаточно. В те давние дни Хар Дориан с работорговым флотом у меня еще не появился, на Кроандхенни редко появлялись люди. Выбор был невелик. Я взяла ее.
Вечером я снова посмотрела в зеркало. Там по-прежнему отражалась незнакомка: слишком длинные волосы, глаза не те, прямой, как лезвие, нос и невыразительный, непривычный к улыбке рот.
Через сколько-то лет, когда это тело начало харкать кровью от какой-то заразы, подхваченной в болотах Кроандхенни, я построила башню из черного обсидиана, чтобы встречать в ней каждого нового незнакомца. Годы бегут быстрее, чем мне хотелось бы, пока башня остается закрытой и недоступной, но всегда наступает день, когда я снова сюда прихожу, и тогда мои слуги взбираются по лестнице и полируют черные зеркала, а когда Игра ума заканчивается, я поднимаюсь наверх одна, раздеваюсь и медленно танцую с изображениями остальных.
Высокие угловатые скулы и темные глаза, глубоко утопленные в глазницы. Лицо сердечком, окруженное ореолом непокорных черных волос, большие бледные груди с коричневыми сосками.
Поджарая, с напряженными мышцами под маслянистой красноватой кожей, длинные острые ногти, узкий острый подбородок, жесткие темные волосы, подстриженные в виде гребешка вдоль головы и ниспадающие до лопаток, и горячий дух похоти меж бедер. Моих бедер? Люди тысячи планет отличаются тысячами черт.
Массивная шишковатая голова, глядевшая на мир с высоты трехметрового роста, борода и шевелюра, превратившиеся в яркую, словно червонное золото, львиную гриву, каждая мышца и сухожилие – эталон мощи, широкая плоская грудь с бесполезными красными сосками, странность длинного мягкого члена. Слишком странный он был для меня и оставался вялым целый год, пока носила я то тело, а башня за это время открывалась дважды.
Лицо, похожее на столь памятное мне. Но действительно ли я так хорошо его помню? Столетие рассыпалось в пыль, а я не храню изображений своих прежних лиц. От далекой юности остался только стеклянный цветок. У этой были короткие каштановые волосы, улыбчивые губы, серо-зеленые глаза. Шея, пожалуй, длинновата, а груди маловаты. Похожа, похожа, но тоже начала стареть, и в один прекрасный день я увидела, что по замку вместе со мной опять гуляет незнакомка.
А теперь одержимое дитя. В зеркалах она похожа на дочь грез, дочь, которую, будь я прекраснее, чем была, могла бы родить. Хар привез мне ее, самую прекрасную девочку, в подарок, в уплату долга за то, что некогда я сделала его, старого, дряхлого и покрытого шрамами, молодым и сильным.
Она не старше одиннадцати-двенадцати. В худеньком неловком теле пробуждается грация, наливаются юные грудки, и год назад пришла первая кровь. Водопад гладких серебристо-золотых волос струится почти до земли. На миниатюрном личике – огромные глаза, они глубокого фиолетового цвета. Лицо словно вылепленное. Ее, конечно, специально вырастили такой: генетическое программирование, превратив толстосумов Лилит и Фелланоры в ослепительных красавцев, озолотило магнатов Шрайка.
Когда Хар привез мне девочку, ей не исполнилось еще и семи, но разум ее уже померк, она превратилась в скулящее животное, остатки сознания агонизировали в темной камере черепа. Хар сказал, что такой ее и купил. Она была дочерью казненного за политический террор главаря фелланейских гангстеров. Его близкие, друзья и слуги были убиты или превращены в безмозглых кукол для утех победивших врагов. Так утверждает Хар. И я ему верю.
Она моложе и красивее, чем я, даже в свою невозвратную первую молодость на Эше, где безымянный юноша подарил мне стеклянный цветок. Я надеюсь носить эту дивную плоть столько же лет, сколько носила мое родное тело. И, как знать, возможно, в один прекрасный день я увижу в зеркале свое лицо.
Я пропускала их через себя одного за другим – через свою мудрость к новому рождению; по крайней мере им хотелось в это верить.
Высоко над топями, заперевшись в башне, я готовилась к ним в зале перемен. Мое Нечто выглядит не слишком внушительно: большая грубо обработанная чаша из какого-то неизвестного ковкого сплава темно-серого цвета и тепловатого на ощупь. По краю чаши через равные промежутки сделано шесть ниш. Это сиденья – жесткие, тесные, неудобные, рассчитанные явно не на людей, но все-таки сиденья. Со дна чаши поднимается узкая колонна, вверху колонна расширяется и раскрывается, словно бутон, образуя подобие блюдца, на котором должен восседать… титул выбирайте по вкусу. Господин Боли, властитель Разума, повелитель Жизни, дарующий и отнимающий, катализатор, хозяин. Все это – я, последнее звено в цепочке, восходящей к Белому и, вероятно, к стародавним временам, к создателям, к неизвестным, что изготовили эту машину на заре далеких веков.
Зал в башне несколько театрален, но это моих рук дело. Округлые стены и сводчатый потолок изготовлены из тысяч кусочков обсидиана. Некоторые кусочки такие тонкие, что сквозь них пробиваются серые лучи солнца Кроандхенни. Другие потолще и почти непрозрачные. Цвет у всех кусочков один, но тысяча оттенков, и, если приглядеться, можно увидеть грандиозную мозаику жизни и смерти, грез и кошмаров, боли и экстаза, пресыщенности и опустошенности, всего и ничего – они сливаются, перетекают друг в друга снова и снова, по кругу без конца, словно уроборос – змея, пожирающая собственный хвост. Каждый кусочек уникален, хрупок и остр как бритва, и каждый – часть огромной картины, огромной, черной и эфемерной.
Я разделась, отдала одежду Раннару. Блюдце открыто сверху, но глубокое. Я забралась в него и приняла позу лотоса – самую удобную, учитывая форму Нечто и сложение человека. Внутренние стенки бутона покрылись влагой. Капли черно-красной жидкости выступали на сером металле, наливались, тяжелели, потом лопались и струйками крови стекали по гладким изогнутым стенкам на дно. Там, где жидкость соприкасалась с моим обнаженным телом, кожа загорелась огнем. Поток становился быстрее и обильнее, пламя ползло вверх по телу, пока я не погрузилась в него наполовину.
– Вводи, – приказала я Раннару. Сколько раз это повторялось? Я сбилась со счета.
Сначала привели призы. Хар Дориан вошел с татуированным парнишкой.
– Сюда, – небрежно бросил он ему, указывая на сиденье и похотливо улыбаясь мне.
Молодой убийца и отпетый негодяй отшатнулся от провожатого, потом обреченно занял указанное место. Брейдже, мой биомедик, привела женщину. Обе были под стать друг дружке – бледные, толстые, рыхлые. Брейдже хихикнула, закрепляя кандалы на щиколотках покорной подопечной. Третий, слеток, сопротивлялся, извиваясь и громко хлопая огромными бесполезными крыльями. Разъяренный гигант Джонас с подручными запихнули его в нишу. Гверн издал высокий пронзительный свист, от которого заложило уши. Хар Дориан ухмыльнулся.
Креймура Делуна внесли его прислужники.
– Туда, – указала я, и они неловко усадили его на предназначенное место. Запавшие узкие глазки старика метались в глазницах, словно крошечные хищные зверьки, губы причмокивали, словно новое рождение уже свершилось и он искал материнскую грудь. Он был полуслепой и не видел мозаики; зал казался ему просто темной комнатой с черными стеклянными стенами.
Со скучающим видом вошла Ризен Джей, скользнула взглядом по мозаике и более заинтересованно осмотрела ниши, исследуя призы, как мясник – туши. Дольше всего ее взгляд задержался на слетке; попытки существа вырваться, его неприкрытый страх, то, как он свистел, и шипел, и сверкал яркими яростными глазами, как будто доставляли Ризен Джей огромное удовольствие. Она протянула руку и отскочила, засмеявшись, когда слеток щелкнул зубами. Наконец усевшись, она лениво расслабилась в ожидании Игры.
Клерономас был последним.
Он сразу разглядел мозаику, остановился. Его кристаллические глаза медленно обвели комнату, задерживаясь на некоторых деталях. Он так долго осматривался, что Ризен Джей не выдержала и рявкнула, чтобы он садился. Киборг повернул к ней непроницаемое лицо.
– Заткнись! – велела я.
Клерономас не спеша осмотрел купол и только после этого уселся в последней свободной нише так, словно выбрал ее сам.
Я приказала очистить зал. Раннар поклонился и знаком велел удалиться остальным – Джонасу, Брейдже и прочим. Хар Дориан вышел последним. Махнув мне на прощание рукой. Что означал его жест? Пожелание удачи? Возможно. Я услышала, как Раннар запирает двери.
– Ну? – произнесла Ризен Джей.
Взглядом я заставила ее замолчать.
– Вы сидите в Смертельной Осаде. – Я всегда начинаю этими словами, которых никто не понимает. Но в этот раз… Может, Клерономас их понял. Я наблюдала за маской его лица и уловила в кристаллических глазах какое-то движение, попытку разгадать смысл. – Состязание разумов – игра без правил, – продолжала я, – однако после ее окончания, когда вы снова окажетесь в моем замке, все будет как я говорила. Тот из вас, кто попал сюда не по собственному желанию и проявит достаточно воли, чтобы сохранить тело, которое носит, получит его навсегда. Я дарю его. Призы играют не больше одного раза. Держитесь за свою плоть, и, когда игра закончится, Хар Дориан отвезет вас на ту планету, где он вас нашел, и отпустит с тысячей стандартов. Тот из игроков, кто сегодня обретет второе рождение, по окончании игры восстанет в новой плоти. Помните: ваша победа или поражение зависит только от вас самих, и избавьте меня от сетований и упреков. Недовольный результатом, конечно же, имеет право на повторную попытку. Если сумеет за нее заплатить.
И последнее. Всем вам будет больно. Так больно, как вы и представить себе не можете.
С этими словами я начала Игру.
Снова…

Что можно сказать о боли?
Словами ее не передать, они лишь тень боли. Настоящая же, жестокая, острая боль не похожа ни на что. Когда нам больно по-настоящему, действительность отдаляется и меркнет, превращаясь в призрачное, смутное воспоминание, в пустую бессмыслицу. И все наши идеалы, мечты, привязанности, страхи и мысли становятся совершенно не важными. Мы остаемся один на один с болью, и она – единственная сила в нашей вселенной. И если боль сильна и нескончаема, то все, что составляет нашу человеческую сущность, растворяется в ее огне, и сложный, гордый компьютер – человеческий мозг способен на одну-единственную мысль: «Хватит, ради Бога, хватит!!!»
И если боль в конце концов действительно уходит, то уже очень скоро даже те, кто ее испытал, не могут ее объяснить, не могут вспомнить, насколько ужасна она в действительности, не могут описать ее так, чтобы хоть мало-мальски отразить недавние ощущения.
Во время состязания разумов болевые муки не сравнимы ни с какими другими, что мне доводилось испытывать.
Игроков затягивает в болевое поле. Оно не вредит телу, не оставляет следов, шрамов, никаких признаков того, что боль была. Оно воздействует непосредственно на мозг и вызывает мучения, которые человек бессилен передать словами. Сколько это длится? Вопрос для специалистов по теории относительности. Долю микросекунды и целую вечность.
Мудрецы Дэм-Таллиана, мастерски владеющие своим разумом и телом, учат послушников изолировать боль, отстраняться от нее, отталкивать ее прочь и побеждать. Когда я впервые играла в Игру ума, я давно уже звалась Мудрой. Я пускалась на все освоенные хитрости и уловки, на которые привыкла полагаться. Они оказались совершенно бесполезными. Эта боль не касалась тела, не бежала по рецепторам и синапсам, она просто затапливала мозг, затапливала неудержимо, не оставляя даже крохотной частички разуму, чтобы думать, анализировать или медитировать. Боль становилась сознанием, а сознание – болью. От нее нельзя было абстрагироваться, и больше не существовало прохладного прибежища мысли, куда можно было бы спрятаться.
Болевое поле беспредельно и бесконечно, и от этой нескончаемой, немыслимой муки есть только одно избавление. Боль – мой мрачный властелин. Мой враг, моя любовь. И я снова, еще раз, думая только о том, как оборвать боль, бросилась в ее черные объятия.
И она прошла.
В просторной гулкой долине за пределами жизни я дожидалась остальных.

Из тумана возникают расплывчатые тени. Четыре, пять… Мы кого-нибудь потеряли? Меня бы это не удивило. В трех Играх из четырех один из игроков обязательно находит свою истину в смерти и больше уже ничего не ищет. А на этот раз? Нет. Я вижу шестую тень, вот и она вышла из клубящегося тумана. Все в сборе. Я еще раз осматриваюсь и пересчитываю:…три, четыре, пять, шесть, семь… и я сама. Восемь.
Восемь?
Что-то тут не так, совсем не так! Я сбита с толку, у меня кружится голова. Рядом кто-то кричит. Это маленькая девочка с милым личиком, на ней платье пастельных тонов и блестящие украшения. Она не понимает, как попала сюда. У нее по-детски растерянный и слишком доверчивый взгляд. Боль вырвала ее из царства экстазиловых грез и перенесла в неведомую страну страха.
Я поднимаю маленькую сильную руку, смотрю на смуглые толстые пальцы (на большом мозоль), на плоские, коротко остриженные ногти и привычным движением сжимаю руку в кулак. В ней появляется зеркало моей железной воли и живого серебра желаний. Я вижу в его сверкающих глубинах женское лицо. Лицо волевое, строгое; вокруг глаз, часто щурившихся от света чужих солнц, – сеть морщинок. У женщины пухлые, довольно благородно очерченные губы, сломанный, криво сросшийся нос и вечно растрепанные короткие каштановые волосы. Уютное лицо. Сейчас я черпаю в нем силу.
Зеркало тает, превращается в дым. Земля, небо, все нечеткое, все в мареве. Смазливая маленькая девочка зовет папу. Кто-то смотрит на меня растерянно. Вот некрасивый молодой брюнет с цветными прядями в прямых волосах, зачесанных назад по гулливерской моде столетней давности. Тело у него рыхлое, но во взгляде читается жесткость, напомнившая мне Хара Дориана. Ризен Джей поражена, испугана, но это та же, знакомая Ризен Джей; можно говорить о ней что угодно, но одного у нее не отнять – она прекрасно знает, что собой представляет. Может быть, ей этого достаточно. Рядом возвышается гверн, он крупнее, чем раньше, его тело маслянисто блестит. Гверн, словно демон, расправляет крылья, и туман распадается на длинные серые ленты. В состязании гверн без кандалов. Ризен Джей пристально вглядывается в его силуэт и отступает. Отступает и другой игрок, худенькое бледное тело которого покрыто разноцветной татуировкой, а лицо – просто серое пятно без воли и характера. Девочка продолжает кричать. Я отворачиваюсь, предоставляя их самим себе, и смотрю на последнего игрока.
Это крупный мужчина с эбеновой кожей и синеватыми тенями на выпуклых мышцах. Он обнажен. Подбородок у него угловатый и тяжелый, сильно выдающийся вперед. Лицо обрамляют длинные волосы, падающие ниже плеч, белые и словно хрустящие, как свежие простыни, белые, как нетронутый снег на планете, куда не ступала нога человека. Под моим взглядом его темный толстый член оживает, наливается, встает. Мужчина улыбается и произносит:
– Мудрая.
Вдруг оказывается, что я тоже голая.
Я хмурюсь, и вот на мне уже богатые доспехи – пластины позолоченного дюраля с филигранью отвращающих рун, под мышкой старинный шлем с ярким плюмажем.
– Иоахим Клерономас, – отвечаю я.
Его член все растет, набухает и превращается в исполинский толстый жезл, крепко прижатый к поджарому животу. Я прикрываю его вместе с Клерономасом черным мундиром, как на старинной иллюстрации – с сине-зеленым шаром Старой Земли на правом рукаве и двумя серебряными галактиками на вороте.
– Нет, – с улыбкой протестует он, – у меня такого высокого чина никогда не было. – Галактики заменяет шестизвездный круг. – И почти всю свою жизнь, Мудрая, я предпочитал Земле Авалон. – Его мундир становится попроще и удобнее: обыкновенный серо-зеленый комбинезон с черным поясом и карманчиком, набитым карандашами. Серебряный кружок звезд остается. – Вот так.
– Неправда, – говорю я, – не так. – Я сказала, и остался только мундир. Плоть под тканью превращается в серебристый металл, и передо мной уже ряженая кукла с блестящей кастрюлей вместо головы. Но только на секунду. Потом мужчина возвращается, печально хмурясь.
– Жестокая, – говорит он мне. Его твердый член топорщит ткань ниже пояса.
За спиной мужчины восьмой силуэт, призрак, которого здесь не должно быть, фантом. Он что-то тихо шепчет, словно сухие листья шелестят на холодном осеннем ветру.
Он худой и темный, этот незваный гость; чтобы увидеть его, надо очень пристально вглядываться. Он намного мельче Клерономаса и кажется старым и хилым, хотя плоть его настолько туманна и невесома, что это может быть иллюзией. Видение, сгусток тумана, эхо, бледная тень, но глаза его блестят и горят, а взгляд затравленный. Он протягивает руки. Прозрачная кожа туго обтягивает старые серые кости фаланг.
Я неуверенно отступаю. В состязании разумов легчайшее прикосновение может обернуться тяжелейшими последствиями.
Сзади слышны крики, жуткие стоны не то экстаза, не то страха. Я оглядываюсь.
Игра началась всерьез. Игроки ищут добычу. Креймур Делун, молодой, полный жизни и куда более мускулистый, чем несколько мгновений назад, стоит с пылающим мечом, замахиваясь на татуированного паренька. Коленопреклоненный юноша кричит и пытается закрыться руками, но сверкающий клинок Делуна легко проходит сквозь серую призрачную плоть и вонзается в яркую татуировку. Он отсекает ее, кромсает удар за ударом, и она летит к туманному небу – сияющий образ жизни, освобожденный от серой кожи, на которой был запечатлен. Когда она проплывает мимо Делуна, он хватает ее и проглатывает целиком. Из ноздрей, изо рта Делуна вырываются клубы дыма. Паренек кричит и извивается. Скоро от него останется только тень.
Слеток поднялся в воздух. Он кружит над нами, кричит тонким пронзительным голосом и громко хлопает крыльями.
Похоже, Ризен Джей передумала. Она стоит над скулящей девочкой, которая с каждой минутой уменьшается. Джей меняет ее. Девочка стареет, толстеет, а глаза все такие же испуганные, но туповатые. Куда бы она ни повернулась, перед ней появляются зеркала и дразнят ее толстыми влажными губами. Плоть ее все раздувается и раздувается, разрывая истрепавшиеся одежды, по подбородку девочки течет слюна. Она с плачем вытирает ее, но струйки текут все быстрее, и слюна становится розовой от крови. Девочка превращается в жирное, отталкивающее чудовище.
– Это ты, – говорит зеркало. – Не отворачивайся. Посмотри на себя. Ты не маленькая девочка. Смотри, смотри, смотри. Ну не милашка ли? Ну не прелесть? Смотри, смотри на себя!
Ризен Джей с довольной ухмылкой скрещивает руки на груди.
Клерономас глядит на меня с холодным осуждением. На мои глаза ложится полоска черной ткани. Я моргаю, сбрасывая пелену, и гневно смотрю на него.
– Я не слепая, – говорю я. – Но это не мой бой.
Толстуха раздулась, словно грузовоз, бледная и рыхлая, как тесто. Она нага и чудовищно огромна, и каждый взгляд Джей делает ее еще уродливее. Огромные белые груди вспухают на лице, на руках, на ляжках уродины, а внизу живота вырастает толстый зеленый член. Член загибается вниз, входит ей между ног. Опухоли расцветают на ее коже, словно темные цветы. А вокруг зеркала, они вспыхивают и гаснут, беспощадно искажают и выпячивают, отражая все уродливые фантазии, которые навязывает противнице Джей. Жирная туша почти потеряла человеческий облик. Изо рта, достигшего размеров моей головы, безгубого и кровоточащего, рвутся вопли адской муки. Плоть чудовища дрожит и дымится.
Киборг поднимает палец. Все зеркала взрываются.
Туман полон кинжалов, осколки серебристого стекла разлетаются во все стороны. Один летит в меня, и я заставляю его исчезнуть. Но другие… другие меняют траекторию, собираются в воздушную флотилию и, словно крошечные ракеты, атакуют Ризен Джей. Они пронзают ее, и кровь сочится из тысячи ран, из глаз, из груди, из открытого рта. Чудовище вновь превращается в плачущую девочку.
– Моралист, – говорю я Клерономасу.
Не обращая на меня внимания, он поворачивается к Креймуру Делуну и его жертве. Татуировки с новой силой вспыхивают на коже паренька, в руке появляется пламенеющий меч. Испуганный Делун отшатывается. Паренек прикасается к своей коже, беззвучно чертыхается, неуверенно встает.
– Альтруист, – говорю я. – Защитник слабых.
Клерономас поворачивается ко мне.
– Я против избиений.
– Может, ты приберегаешь их для себя, киборг? Если нет, тогда поспеши отрастить крылья, пока твой приз не улетел.
Я хохочу. Его лицо остается холодным.
– Мой приз передо мной.
– Так я и думала, – отвечаю я, надевая шлем. Мои доспехи сверкают золотом, мой меч – луч света.
Мои доспехи уже черные, как деготь, а узоры на них, черные по черному – пауки и змеи, черепа и лица, искаженные болью. Мой прямой серебряный меч превращается в обсидиан и обрастает уродливыми шипами и крючьями. Он умеет разыгрывать драму, проклятый киборг.
– Нет, – возражаю я, – не буду я воплощением зла. – Я снова в золоте и серебре, и плюмаж у меня синий с красным. – Сам надевай эти доспехи, если они тебе так нравятся.
Черные и уродливые, доспехи стоят передо мной, пустой шлем ухмыляется, словно череп. Клерономас отсылает его прочь.
– Мне не нужны декорации, – отвечает он. Бледно-серый призрак колышется рядом, дергает его за руку. «Кто это?» – опять удивляюсь я мысленно, но не теряюсь.
– Прекрасно. Тогда отбросим иносказания.
Мои доспехи исчезли.
Я протягиваю обнаженную руку, в которой ничего нет.
– Прикоснись ко мне, – предлагаю я. – Прикоснись ко мне, киборг.
Его рука тянется ко мне, и по длинным темным пальцам растекается металл.

В Игре ума в большей степени, чем в жизни, образ и метафора – это все.
Она идет вне времени, на бесконечной, окутанной туманом равнине. Над нами холодное небо, под ногами зыбкая почва, но даже и они – иллюзии. Все это мои декорации, пусть неземные, сюрреальные, но в них участники могут разыгрывать свои примитивные драмы власти и бессилия, порабощения и покорности, смерти и нового рождения, изнасилования и насилия над разумом. Без меня, без моего видения и видения всех остальных властителей боли в течение тысячелетий состязующимся было бы не на что опереться, не было бы тверди под ногами да и самих ног, чтобы по ней ступать. Реальность не дала бы им и малой толики надежды, даваемой пустынным ландшафтом, который создаю для них я. Реальность – это невыносимый хаос вне пространства и времени, лишенный материи и энергии, без измерений, а потому пугающе бесконечный и давяще тесный, ужасающе вечный и до боли краткий. И она, эта реальность, стала ловушкой для игроков, семь личностей пойманы, застыли в телепатическом мгновении в такой опасной близости друг к другу, что большинство не выдерживает. Потому они отступают, и первое, что мы создаем здесь, где мы боги (а может быть, дьяволы или и то и другое одновременно), – это тела, которыми обладали там. Мы ищем убежища под защитой плоти и пытаемся упорядочить хаос.
Кровь солоновата на вкус, но крови нет, есть только иллюзия. В чаше холодный и горький напиток, но чаши нет, есть только образ. Открытые раны кровоточат, но ран нет, как нет и тела, которое можно ранить, есть только метафора, символ, трюк. Все эфемерно, и все может ранить, убить, повергнуть в окончательное безумие.
Чтобы выжить, игрок должен владеть собой, быть стойким, уравновешенным, безжалостным. Он должен распознавать образы и символы и обладать достаточной интуицией. Он должен суметь найти слабину противника и тщательно скрывать собственные фобии. Правила просты. Верить всему и не верить ничему. Крепко держаться за себя и за свой рассудок.
Даже когда убивают, это не важно до тех пор, пока он не поверит в собственную гибель.
В долине иллюзий, где все эти чересчур гибкие тела кружатся в скучном танце, который я видела уже тысячу раз, создают мечи, делают обманные выпады и, словно обезумевшие жонглеры, швыряют друг в друга зеркала и чудовищ, самое страшное – обыкновенное прикосновение.
Символика ясна, смысл однозначен. Плоть за плоть. Без иносказаний, без защиты, без масок. Личность за личность. Когда мы касаемся друг друга, рушатся стены.
Даже время в Игре ума иллюзорно – оно течет так быстро или так медленно, как мы того желаем. Я Сириан, говорю я себе, рожденная на Эше и немало повидавшая, я Мудрая с Дэм-Таллиана, владелица обсидианового замка, правительница Кроандхенни, властительница разума, повелительница боли, госпожа жизни, цельная, бессмертная и неуязвимая. Входи в меня.
Его пальцы прохладны и жестки.

Я уже не раз играла в эту Игру, я стискивала пальцы других, считавших себя сильнее. Мне многое открылось в их умах, их душах. В серых мрачных туннелях я читала письмена застарелых рубцов. Зыбучие пески чужих комплексов затягивали мои ноги. Я ощущала смрад их страха, видела огромных распухших чудищ, обитавших в осязаемой живой тьме. Меня обжигал жар похоти, которой нет названия. Я срывала одежды с немых заскорузлых тайн. А потом отнимала все и становилась другой, жила чужой жизнью, пила прохладный напиток чужих знаний, рылась в чужих воспоминаниях. Я рождалась десятки раз, припадала к десяткам сосцов, десятки раз теряла невинность, и девичью, и отроческую.
Клерономас оказался другим.
Я стояла в огромной пещере, полной огней, со стенами, полом и потолком из прозрачного хрусталя, а вокруг меня поднимались шпили и конусы, изгибались ярко-красные ленты, жесткие и холодные на ощупь, но живые, мерцавшие искрами его души. Волшебный хрустальный город в пещере. Я прикоснулась к ближайшему выступу, и меня затопило воспоминание, такое же ясное, определенное и четкое, как в тот день, когда оно здесь запечатлелось. Я огляделась и посмотрела на все новыми глазами, увидев стройный порядок там, где раньше видела лишь красоту хаоса. Чистота. У меня захватило дух.
Я искала уязвимое место, дверь к разлагающейся плоти, луже крови, плахе, к чему-то постыдному и грязному и не находила ничего, ничего, кроме совершенства, только чистый хрусталь, красный, светящийся изнутри, растущий, меняющийся, но вечный. Я снова прикоснулась к нему, обхватив рукой колонну, поднимавшуюся передо мной наподобие сталагмита. Я владела знанием. Я двигалась, прикасаясь, пробуя. Везде цвели стеклянные цветы, фантастические алые бутоны, хрупкие и прекрасные. Я взяла один и поднесла к лицу, но не ощутила аромата. Совершенство пугало. Где слабина? Где скрытая трещина этого бриллианта, чтобы расколоть его с маху?
Здесь, в его душе, не чувствовалось тления.
Не было места смерти.
Не было ничего живого.
Мне было здесь хорошо.
И тут явился призрак, бледный, тощий и дряхлый. Его босые ноги, ступая по сверкающим кристаллам пола, вздымали тонкие ленты дыма, и я почуяла запах паленого мяса. Я улыбнулась. В хрустальном лабиринте обитал призрак, но каждое прикосновение означало боль и разрушение. Стена пещеры проглядывала сквозь его эфемерную плоть. Я приказала ему подойти. Он подошел ко мне, и я раскрыла ему объятия, и вошла в него, и овладела им.

Я сидела на балконе самой высокой башни моего замка и пила кофе с бренди. Болота пропали, вместо них виднелись горы, твердые, холодные и чистые. Они стояли вокруг бело-голубой стеной, и ветер поднимал с вершины самого высокого пика перья снежных кристаллов. Ветер пронизывал меня, но я почти не чувствовала холода. Я одна, я всем довольна, кофе вкусный, а смерть очень далеко.
Он вышел на балкон и уселся на парапет, приняв небрежную, нахальную, самоуверенную позу.
– Я знаю тебя, – сказал он. Это было самой страшной угрозой.
Но я не испугалась.
– Я тебя тоже, – ответила я. – Позвать твоего призрака?
– Он и сам скоро явится. Он никогда не оставляет меня.
– Да, – согласилась я. Я неспешно попивала кофе, заставляя его ждать. Наконец сказала: – Я сильнее тебя и могу выиграть, киборг. Напрасно ты бросил мне вызов.
Он ничего не ответил.
Я поставила опустевшую чашку, провела над нею рукой и улыбнулась. Мой стеклянный цветок распустился, расправив прозрачные лепестки. На стол легла неровная радуга.
Он нахмурился. По цветку поползли краски. Цветок увял, и радуга исчезла.
– Ненастоящий, – прокомментировал он. – Стеклянный цветок мертв.
Я подняла розу, показала сломанный стебель.
– Этот цветок умирает. – В моих руках он снова стал стеклянным. – Стеклянный цветок живет вечно.
Киборг снова превратил стекло в живое растение. Надо отдать ему должное, он упрям.
– Даже умирая, он живет.
– Посмотри, сколько в нем изъянов, – предложила я. – Вот здесь лист обглодал вредитель. Здесь лепесток сформировался неправильно. Вот эти темные пятна – грибковая гниль, а здесь стебель надломлен ветром. Смотри. – Я оторвала самый большой и красивый лепесток и пустила его по ветру. – Красота не защищает. Жизнь крайне уязвима. И в конце концов заканчивается смертью.
Цветок в моей руке почернел, съежился и начал гнить. В один миг в нем расплодились черви, из стебля потекла зловонная темная жижа, а потом цветок превратился в пыль. Я сдула пылинки и выдернула у киборга из-за уха новый цветок. Стеклянный.
– Стекло твердое, – возразил он. – И холодное.
– Тепло – продукт распада, – напомнила я. – Сводный брат энтропии.
Может, он и ответил бы, но мы были уже не одни. Из-за зубчатой стены, подтянувшись на немощных бледно-серых руках, вылез призрак. На чистом камне остались кровавые пятна. Призрак безмолвно уставился на нас, полупрозрачное видение в белом. Клерономас отвел взгляд.
– Кто он? – спросила я.
Киборг не отвечал.
– Ты хоть имя-то его помнишь? – спросила я, но ответом мне было молчание, и я расхохоталась. – Киборг, ты осудил меня, отверг мою мораль, нашел мои поступки подозрительными, но кем бы я ни была, по сравнению с тобой я ангел. Я краду чужие тела. Ты украл чужой разум. Ведь так?
– Я не хотел.
– Иоахим Клерономас, как все и говорили, умер на Авалоне семьсот лет назад. Может, он и заменил некоторые части тела на стальные и пластмассовые, но у него оставалась и живая плоть, а значит, наступило время, когда клетки погибли. Тонкая прямая на экране и пустая металлическая оболочка. Конец легенды. Что с ним тогда сделали? Вытащили мозги и похоронили под громадным памятником? Несомненно. – Кофе был крепкий и сладкий, он здесь никогда не стынет, потому что я не позволяю. – Но машину не похоронили, верно? Разве можно зарыть такой дорогой и сложный кибернетический механизм, библиотечный компьютер, полный всевозможных сведений, кристаллическую матрицу застывших воспоминаний? Он был слишком ценным, чтобы его просто выбросить. И достойные ученые Авалона подключили его к главной системе Академии, правда? Сколько столетий прошло, прежде чем один из них решил снова использовать тело киборга и отсрочить собственную смерть?
– Меньше одного, – ответил киборг. – Меньше пятидесяти земных лет.
– Ему следовало тебя стереть, – сказала я. – Но зачем? В конечном итоге ведь это его мозг должен был управлять машиной. Зачем лишать себя доступа к удивительным знаниям, ради чего уничтожать воспоминания? Зачем, если можно самому ими наслаждаться? Насколько приятнее обладать двойной мудростью, приобретенной другим, вспоминать места, где никогда не был, и людей, с которыми никогда не встречался? – Пожав плечами, я посмотрела на призрака. – Несчастный глупец! Если бы ты сыграл в Игру ума раньше, ты понял бы это уже тогда.
Что такое разум, как не воспоминания? Что такое мы сами, наконец? Только то, чем сами себя считаем.
Доверь свои воспоминания алмазу или куску протухшего мяса – таков выбор. Со временем плоть совсем отомрет и уступит место металлу. Лишь алмазные воспоминания выживают и могут жить вечно. От плоти ничего не остается, и отзвуки утраченных воспоминаний оставят легкие царапины на кристалле.
– Он забыл, кем был, – сказал киборг. – Или, вернее, забыл я. Я начал думать… он начал думать, что был мною. – Он посмотрел на меня, и мы встретились взглядами. Его глаза из красного хрусталя, и за ними я увидела свет. Его кожа заблестела, на глазах становясь серебряной. На этот раз он справился сам. – Ты тоже не без слабостей. – Он указал пальцем на мою руку, в которой я держала чашку.
Рука почернела, покрылась трупными пятнами. Запах разложения ударил мне в ноздри. Мясо отслаивалось, обнажая белую кость. Смерть неотвратимо ползла вверх по моей руке. Наверное, я должна была испытать ужас. Но почувствовала только отвращение.
– Нет, – сказала я. Рука снова стала целой и здоровой. – Нет, – повторила я, и теперь уже сама превратилась в металл, ярко-серебристый и неумирающий. Глаза мои стали опалами, платиновые волосы переплелись со стеклянными цветами. Я увидела свое отражение в полированном гагате его груди. Я была прекрасна. Может быть, и он увидел свое отражение в моем хроме, потому что отвернулся.
Он казался таким сильным, но на Кроандхенни, в моем обсидиановом замке, в этом доме боли и нового рождения, где проходит состязание, все слишком иллюзорно.
– Киборг, – сказала я ему, – ты проиграл.
– Другие игроки… – начал он.
– Нет. – Я указала на призрака. – Он встанет между тобой и жертвой, которую ты выберешь. Твой призрак. Твоя вина. Он не позволит тебе. Ты не позволишь себе.
Киборг избегал моего взгляда.
– Да, – согласился он, и голос его задребезжал металлическими нотами отчаяния.
– Ты будешь жить вечно.
– Нет. Я буду существовать вечно, а это совсем другое, Мудрая. Я могу назвать точную температуру любой среды, но я не чувствую тепла или холода. Я вижу в инфракрасном и ультрафиолетовом диапазонах, могу заставить свои датчики пересчитать все поры на твоей коже, но я слеп, потому что не вижу твоей красоты. Я хочу жизни, настоящей жизни, с неумолимо растущим в ней семенем смерти, которое только и дарит ей смысл.
– Хорошо, – сказала я, удовлетворенная.
Он опять посмотрел на меня. В металлической сверкающей тюрьме жили поблекшие, усталые человеческие глаза.
– Хорошо?
– Я сама определяю смысл своей жизни, киборг, и жизнь – это враг смерти, а не ее источник. Поздравляю. Ты выиграл. И я тоже.
Я встала, протянула руку и, утопив ее в холодной черной груди, вырвала его кристаллическое сердце. Я подняла сердце над головой, и оно засияло – все ярче и ярче, и алые лучи ярко высветили холодные мрачные выси моего разума.

Я открыла глаза.
Нет, не так. Я переключила сенсоры, и зал перемен предстал передо мной четко и ясно, как никогда. Моя обсидиановая мозаика, черная по черному, переливалась сотнями оттенков, ни разу не повторяя тонкий искусный узор. Я сидела в нише на краю чаши. В центральном блюдце женщина-девочка зашевелилась и распахнула огромные фиолетовые глаза. Открылась дверь, и они подошли к ней – внимательный Раннар, равнодушный, пытавшийся скрыть любопытство Хар Дориан и Брейдже, с хихиканьем вводившая игрокам стимуляторы.
– Нет, – сказала я им. Мой голос прозвучал слишком низко, слишком по-мужски. – Нет, я здесь, – повторила я, изменив тембр.
Их взгляды обжигали, словно удары кнута.
В состязании разумов всегда бывают выигравшие и проигравшие.
Возможно, вмешательство киборга как-то повлияло на расклад, а может быть, и нет. Может, Игра все равно окончилась бы именно так. Креймур Делун мертв – вчера вечером его тело отдали трясине. Но толстая юная потребительница экстазила теперь смотрит осмысленно. Она села на диету и занялась физическими упражнениями, и когда Хар Дориан отправится в рейд, он отвезет ее в поместье Делуна на Гулливере.
Ризен Джей жалуется, что ее обманули. Мне кажется, она останется здесь, у стен замка, в городе проклятых. Несомненно, это излечит ее от скуки. Гверн пытается заговорить и разрисовывает свои крылья сложными узорами. Татуированный парнишка бросился со стены замка через несколько часов после возвращения и разбился об острые обсидиановые шипы далеко внизу. Падая, он до последней секунды взмахивал руками. Крылья и яростный взгляд – отнюдь не признак силы.
Новоиспеченная властительница разума начала свое правление. Она повелела приступить к строительству нового замка – здания из живого дерева с фундаментом, глубоко утопленным в болото, и стенами, увитыми лианами, цветами и другими живыми растениями.
– Разведутся насекомые, – предостерегла я, – паразиты, жалящие мухи и древоточцы. А в фундаменте грибки и гниль в стенах. Тебе придется спать под москитной сеткой. И постоянно убивать, день и ночь. Твой деревянный дворец будет плавать в испражнениях и останках миллионов крошечных тварей. Ты станешь причиной миллионов смертей, и через несколько лет призраки миллионов насекомых будут по ночам заполнять твои залы.
– Тем не менее, – возразила она, – я построю живой и теплый дом, а твой был холодным и мертвым.
Наверное, каждому свои символы.
И свои страхи.
– Сотри его, – посоветовала она. – Очисти кристаллы, иначе со временем он поглотит тебя и ты станешь еще одним призраком – узником машины.
– Стереть? – Я рассмеялась бы, если бы голосовые связки были рассчитаны на смех. Я вижу ее насквозь. Ее душа вся отражается на этом нежном личике. Я могу пересчитать все поры ее кожи и зафиксировать любую вспышку неуверенности в этих фиолетовых глазах. – Ты хочешь сказать: «Сотри себя!» Кристалл – дом для нас обоих, дитя. Кроме того, я его не боюсь. Ты не поняла главного. Клерономас был кристаллическим, призрак – органикой, так что исход был предрешен. У меня все иначе. Я – такой же кристалл, как и он, и так же вечна.
– Мудрая… – начинает она.
– Неверно, – поправляю ее я.
– Ну тогда Сириан, если тебе так хочется.
– Снова неверно. Зови меня Клерономасом.
Кем только не побывала я за свою долгую жизнь, но вот легендой быть еще не доводилось. В этом что-то есть.
Маленькая девочка смотрит на меня.
– Клерономас – это я, – говорит она высоким удивленным голоском.
– Да, – соглашаюсь я. – И нет. Сегодня мы обе – Клерономас. Мы прожили одну и ту же жизнь, сохранили те же воспоминания. Но с этого дня наши пути расходятся. Я – сталь и кристалл, ты – детская плоть. Ты говорила, что хочешь жизни. Бери ее, она твоя – и все, что с ней связано. Твое тело молодо и здорово, оно только начинает расцветать, перед тобой долгие, богатые событиями годы. Сегодня ты еще считаешь себя Клерономасом. А завтра?
Завтра ты снова научишься страсти и раздвинешь свои ножки Хару Дориану и будешь вскрикивать и содрогаться, когда он доведет тебя до оргазма. Завтра ты родишь детей в крови и боли и будешь смотреть, как они растут и стареют, как рожают собственных детей и умирают. Завтра ты проедешь через топи, и обездоленные будут бросать тебе дары, проклинать тебя и превозносить, они будут на тебя молиться. Завтра прибудут новые игроки, умоляя о теле, о новом рождении, о единственном шансе, корабли Хара Дориана приземлятся с новыми призами, и все твои принципы будут снова и снова перепроверяться и формироваться заново. Завтра Хар, или Джонас, или Себастьян Кейл решат, что ждали достаточно, ты вкусишь медовое предательство их поцелуя и, возможно, победишь, а возможно, нет. Никакой уверенности. Но вот что я обещаю тебе наверняка. В один прекрасный день после долгих лет жизни (правда, когда они пройдут, то уже не покажутся долгими) в тебе начнет расти смерть. Семя уже посеяно. Возможно, в этих маленьких сладостных грудках, которые Раннару так хочется поцеловать, поселится болезнь; возможно, во сне твое горло перережет тонкая проволока или внезапная солнечная вспышка выжжет всю эту планету. Но смерть придет, и раньше, чем ты думаешь.
– Я знаю. Пусть будет так, – сказала она и улыбнулась. Кажется, она не кривит душой. – Жизнь и смерть. Я долго существовала без них, М… Клерономас.
– Ты уже начинаешь забывать, – заметила я. – Каждый день ты будешь утрачивать все больше воспоминаний. Сегодня помним мы обе. Мы помним хрустальные пещеры Эриса и первый корабль, на котором служили, помним морщинки на лице отца. Мы помним, что сказал Томас Чанг, когда команда решила не возвращаться на Авалон, и слова, которые он произнес, умирая. Мы помним последнюю женщину, с которой занимались любовью, ее тело и запах, вкус ее грудей и как она стонала от наших ласк. Она умерла восемьсот лет назад, но она живет в нашей памяти. И умирает в твоей, ведь правда? Сегодня ты Клерономас. Но я – тоже он, и я Сириан с Эше, и маленькая частица меня – это все еще наш призрак, бедняга. Но когда наступит завтра, я сохраню себя такой, какая есть, а ты… ты будешь властелином разума, а может, сексорабыней в каком-нибудь благовонном борделе на Симеранге или ученым на Авалоне, но в любом случае не тем, что ты сейчас.
Она поняла. Она приняла это.
– Значит, ты будешь вечно играть в Игру ума, – сказала она, – и я никогда не умру.
– Ты умрешь, обязательно умрешь. Бессмертен Клерономас.
– И Сириан с Эше.
– Да.
– И чем ты собираешься заняться? – спросила она.
Я подошла к окну. Здесь на подоконнике стоит стеклянный цветок в простой деревянной вазе. Его лепестки преломляют свет. Я посмотрела на ослепительное солнце Кроандхенни, горящее в ясном полуденном небе. Теперь я могла смотреть прямо на него, могла задержать взгляд на солнечных пятнах и пылающих языках протуберанцев. Я слегка перенастроила кристаллические линзы моих глаз, и пустое небо расцвело звездами. Такого обилия звезд я до сих пор не видела, не представляла себе.
– Чем собираюсь заняться? – переспросила я, глядя на таинственные звездные россыпи, видимые мне одной. Они напоминали мою обсидиановую мозаику. – Там миры, которых я еще не видела, – сказала я своей сестре-близняшке, отцу, дочери, врагу, зеркальному отражению… кем бы она ни была. – Есть вещи, которых я пока не знаю, и звезды, которых я даже сейчас не вижу. Чем буду заниматься… Всем. Для начала всем.
Пока я говорила, в открытое окно влетело толстое полосатое насекомое. Шесть прозрачных крылышек разбивали воздух так быстро, что человеческому глазу уследить за ними было просто невозможно, а я могла бы сосчитать все их взмахи. Насекомое на секунду опустилось на стеклянный цветок и, не найдя ни нектара, ни пыльцы, улетело восвояси. Я проводила его взглядом; удаляясь, маленькое смертное существо все уменьшалось и уменьшалось, а когда я наконец напрягла свое зрение до предела, затерялось среди болот и звезд.